Алексей Цветков / 9 ноября

Вспоминая стену

В начале 90-х годов, когда я жил в Германии, у меня возникла надобность посетить только что воссоединенный Берлин. Можно много вспоминать о контрастах между восточной и западной частью, которые, вероятно, не сотрутся полностью еще долгие десятилетия. Но самым сильным впечатлением стал гигантский шрам, рассекающий город на его прежние половины, полоса перепаханной и искореженной земли, как будто здесь нанесли неизлечимую рану самой планете. Из шрама, подобно осколкам то ли снарядов, то ли костей, полностью покрытых графитти, торчали фрагменты снесенной стены. С тех пор, как она рухнула, сегодня миновало 20 лет.

У меня есть другое воспоминание о стене, более личного плана. Когда-то я преподавал в американском колледже, где одним из моих коллег был беглец из Восточного Берлина, которого я здесь называть не буду, хотя его история с тех пор стала достоянием гласности. У него был роман с американской девушкой, работавшей в западном секторе и имевшей право, в отличие от немецких жителей Западного Берлина, посещать Восточный. Однажды она пришла туда с группой американских военнослужащих, которые пронесли через пропускной пункт лишнюю форму американского солдата. В эту форму нарядили моего коллегу, с некоторыми трудностями, поскольку габаритов он был изрядных, и провели его обратно через тот же КПП — обычно у военных пропуска не проверяли, но всегда имели право это сделать. По рассказам коллеги, состояние его в эту минуту было близким к обмороку.

Сегодня эта история включена в иллюстрированную летопись музея Checkpoint Charlie, того самого КПП, через который бежал много лет назад мой приятель. В пору моего берлинского визита этот КПП еще стоял на своем старом месте, на периметре шрама, в своем первозданном виде — невзрачный вагончик, изнутри увешанный фотографиями, на которых были изображены разнообразные средства и устройства, с помощью которых люди, насильно забритые в строители коммунизма, покидали эту стройку — воздушные шары и летательные аппараты, автомобили со срезанным верхом, в которых можно было лежа проехать под проложенным вдоль границы стальным прутом. Сотни людей заплатили за попытку побега жизнью — гэдээровским пограничникам был отдан приказ стрелять на поражение, в том числе по женщинам и детям, и бывали случаи, когда раненые истекали кровью и умирали прямо на полосе, на глазах жителей Западного Берлина, бессильных оказать помощь.

Мои воспоминания о том, как эту стену воздвигали, долгое время были загадкой для меня самого, поскольку исходили из единственного источника — советской прессы и радио. Никакого упоминания о факте возведения стены там ни разу не появилось, ее фантом материализовался из ответов на «клевету» западных правительств и СМИ, требовавших ее сноса. Советское правительство, естественно, давало им отпор, указывая на тот факт, что она стоит преградой на пути бесконечной вереницы шпионов, диверсантов, реваншистов и идеологических агрессоров, вытянувшейся у западных пределов соцлагеря. Само слово «стена» при этом никогда не упоминалось, для него изобретались эвфемизмы. В ГДР же она неукоснительно именовалась с амвона «антифашистским бастионом», но в массах, вместе с окаймляющим ее комплексом истребительных устройств, впоследствии была прозвана «полосой смерти».

Подробности выяснялись по мере получения доступа. Население ГДР стало голосовать ногами с момента ее провозглашения, пика в 300 с лишним тысяч человек этот ежегодный исход достиг в 1953 году, и тогда начали приниматься меры паспортно-визового характера, чтобы его остановить. Но сделать это в пределах одного города, где для побега местами требовалось только миновать перекресток, было практически невозможно. Предложение построить стену исходило от Н.С. Хрущева. Буквально в один день улицы были перерыты и перекрыты, город разрубили надвое. Были, конечно, протесты: Берлинскую стену возвели в нарушение Потсдамских соглашений, согласно которым все бывшие союзники имели право голоса в отношении статуса Берлина. Президент США Джон Кеннеди выступил в Берлине со своей знаменитой речью, в которой провозгласил свою солидарность: «Ich bin ein Berliner» — «Я — берлинец». В западную часть города по трассе, пролегающей через территорию ГДР, ввели дополнительные контингенты НАТО. Восточным берлинцам оставалось лишь терпеливо ждать и надеяться — или ломать головы над способами побега, чтобы на ожидание не ушла вся жизнь.

Человеку, увы, свойственно строить стены, он делал это на протяжении всей своей истории, и зачастую это единственные конструкции, сохранившиеся в опознаваемом виде от древнейших городов. Я имею в виду не стены жилищ, у которых все-таки есть функция защиты от стихии, а стены самих городов, препятствие для врага. Одна из таких стен, вдоль северной границы Китая, стала сегодня исторической достопримечательностью, поглазеть на которую стекаются со всего мира сотни тысяч туристов. Даже сегодня, через много столетий после изобретения пороха и артиллерии, положившего, казалось бы, конец всей фортификации, мы продолжаем это строительство: Израиль воздвиг стену по границе с Газой и Западным Берегом Иордана, защищая свое население от терактов, а Соединенные Штаты строят куда более протяженную стену вдоль границы с Мексикой, чтобы остановить поток нелегальных иммигрантов.

Тем не менее, Берлинская стена аналогов в истории не имела. Она была первой, которую построили не для того, чтобы сдержать натиск врагов извне, а чтобы воспрепятствовать своим перейти в лагерь врага. Самый близкий аналог — из той же главы истории, печально знаменитые заградительные отряды времен Второй мировой войны, расстреливавшие слишком нерешительных защитников отечества в спину.

Стена как таковая, собственно говоря, была, может быть, всего лишь невольной иллюстрацией, наглядным пособием для тех, кто видел ее с обратной, галлюцинаторно раскрашенной стороны, материализованным выплеском массового кошмара десятков миллионов. Реальная стена выглядела не так эффектно, вернее просто была невидимой, но она простиралась на десятки тысяч километров. Мы натыкались на нее при попытках обойти Балтику, не понимая, что там она — шириной во всю Финляндию, связанную договором о выдаче, или форсировать бесконечное Черное море, запасаясь консервами. Мы выросли в большой зоне с вышками по периметру, откуда вырывались считанные, но этим считанным снаружи верили редко. Берлинская стена сыграла роль справки для внешнего мира о том, что мы — не параноики. Стена была единственной частью коммунистического проекта, сданной в эксплуатацию в срок и полностью функциональной.

Шрам, который в Берлине уже практически зарос, не изгладился целиком в человеческих душах, по крайней мере среди моих ровесников или тех, кто немного моложе. В 1996 году, когда в ходе президентской кампании в России было решено из циничных соображений разыграть антикоммунистическую карту, некоторые из моих друзей проголосовали именно так, как им подсказывали плакаты («голосуй, а то проиграешь») из страха, что «перестанут выпускать». Этот страх, как правило свойственный только заключенным, слишком глубоко въелся в души миллионов.

Насколько глубоко, сам я понял лишь после того, как выбрался за периметр стены. В первые годы эмиграции меня постоянно преследовал наводивший отчаяние сон о том, что я возвратился, но уже никогда не смогу выбраться снова. В принципе к подобным снам как правило постепенно подбираешь отмычку и начинаешь разгадывать обман, но этот был какой-то самообучающийся и реккурентный, обходивший все ухищрения и попытки изобличения. На борьбу с ним ушли годы, и долгое время я думал, что это индивидуальная особенность моей травмированной психики, но расспросив других, понял, что этот сон снился многим. Шрам, заросший в Берлине, сохранился внутри нас.

С тех пор выросло новое поколение, забывшее имена лагерных надзирателей и даже глотнувшее свободы, пока его не принялись приучать к гомеопатической дозировке. Но ведь отнятая свобода — вовсе не то же самое, что никогда не бывшая, о ней помнят даже узники в тюрьме, потому что есть с чем сравнивать. Увы, сегодня слово «свобода» у многих в бывшей социалистической части мира вызывает ироническую ухмылку — дескать, всего попробовали и всему знаем цену. Позволю себе усомниться. Вода стоит копейки, но настоящую ее цену познаешь в пустыне.

Мы не обращаем внимания на свою входную дверь, нас не удивляет ее «изотропность», свойство не только запираться, но и отпираться, не только впускать внутрь, но и выпускать наружу. Но нас наверняка неприятно удивит, если однажды утром мы обнаружим вместо нее сплошную каменную кладку. Это будет красноречивее любой проповеди.

Иногда есть смысл вслушаться в голос прошлого. Даже если говорят камни, даже если кирпичи, из которых пытались выстроить вавилонскую башню, но получилась только стена.