Алексей Цветков / 5 ноября

Кому на Руси жить

Вот некоторые примеры из истории американской литературы, общий знаменатель которых, я думаю, будет понятен русскому читателю и без пояснений, хотя без пояснений не обойдется. Эрнест Хемингуэй прожил большую часть жизни за пределами США и закончил ее на Кубе. Пол Боулз, известный писатель и композитор, жил и умер в Марокко. Т.С. Элиот, один из самых влиятельных американских поэтов, жил в Англии и получил британское подданство. Точно так же, но раньше, поступил Генри Джеймс, один из лучших прозаиков своего времени. Генри Миллер возвратился в 1940 году и завершил жизненный путь на родине, но я не припомню, чтобы ему кто-то ставил это в заслугу. Слова «эмигрант» применительно к бывшим и отбывшим собственным гражданам в современном американском английском фактически нет — вместо него употребляется совершенно нейтральное «экспатриат».

Если выйти за пределы Америки, то список писателей и поэтов, живших и творивших вне страны, в которой они родились, огромен. Это Джеймс Джойс и Сэмюэль Беккет, Райнер Мария Рильке и Пауль Целан, У.Х. Оден и Лоуренс Даррел, Томас Манн и Элиас Канетти — можно продолжать до бесконечности. В России, до тех пор, пока выезд и возможность возвращения не столкнулись с последующими трудностями, никого не шокировало, что Гоголь или Достоевский подолгу жили за границей, а Тургенев и вовсе был там дома.

Судьбы этих писателей были разными, и, конечно же, можно отметить, что для англоязычных переселение через океан нередко было чревато меньшими трудностями, чем для многих других. Но я не припомню ни одного, ни единого случая, чтобы кто-нибудь из писателей обращался к своим соплеменникам с призывом беречь родину, как это сделал не так давно Захар Прилепин.

Прилепин — писатель сегодня известный и популярный, и уж если такой писатель обращается к жанру эссе, которое завершается на исключительно тревожной ноте, от него ожидаешь более или менее ясного изложения мысли: что, собственно, нам угрожает, как этого избежать и какова мера личной ответственности каждого. Между тем, в его без нужды импрессионистских заметках сквозная мысль не очень очевидна. Прежде всего, неясно, идет ли речь о культуре или о территории, а это не обязательно одно и то же.

Начинает он, впрочем, с так называемой эмигрантской литературы, приходя к очевидному заключению, что за пределами распространения родного языка она не размножается, как большая панда вне своего родного ареала. Мне этот аргумент кажется тавтологическим и совершенно лишним в свете дальнейшего развития идеи — вернее, совершенно от нее отдельным. Прилепин отмечает скудное состояние русской эмигрантской литературы к концу 30-х годов и противопоставляет ей список шедевров, созданных к тому времени литературой советской — довольно внушительный, с ним можно спорить, но никак нельзя целиком отвергнуть. Из этого, впрочем, не следует ровным счетом ничего, кроме того, что уже было сказано о пандах. Автор, правда, забывает упомянуть, что условия у советских писателей были специфическими, и, скажем, Леонид Леонов, восхищение которым я во многом разделяю, дважды переписывал свой роман «Вор», и оба раза не из художественных соображений, иначе читатели заметили бы. Наталья Иванова, приняв этот аргумент в качестве основного, ответила Прилепину, указав, что эмигрантская литература на 30-х годах не кончилась — к этому следовало бы добавить, что большинство авторов, которыми Прилепин гордится, начинали свой путь в относительной свободе первых послереволюционных лет, и если взглянуть на 40–50-е, мы попадаем в пустыню.

Мне, впрочем, кажется, что расчеты с эмигрантами — это просто длинный разбег, в котором никакой необходимости нет. Ни один здравомыслящий человек не будет связывать судьбу той или иной национальной литературы с эмиграцией, по крайней мере в длительной перспективе. Девяносто градусов — это действительно прямой угол. Иванова в любом случае ответила достаточно исчерпывающе, и я лучше обращусь к другому тезису Прилепина. Вот к такому, например: «Когда Бог вдруг раздумает беречь и хранить нас и России не станет — не станет вскоре и русского языка, вот что. Опыт русских эмиграций должен нас этому научить».

Тут как раз опыт эмиграций нас ничему не учит — ни русских, ни каких-либо других. Тут нас должен кое-чему учить простой, житейский. Ну и исторический, наверное. Хочу заметить, что пока Бог Россию берег, она умудрилась трижды потерять до четверти своего населения — при Иване IV, Петре I и Сталине. И в конце концов развалилась на части. Может быть, ему действительно лучше на время подыскать себе другой объект попечения.

Судя по всему, для Захара Прилепина худшее последствие возможного исчезновения России — это забвение Блока и Пушкина. Я бы сказал, что о Мандельштаме и Заболоцком мне бы взгрустнулось сильнее, чем о Блоке, но уж ладно, это вкусовщина. Но в целом тезис не бесспорный, даже если допустить упомянутую неприятную возможность. Вот наугад крупный писатель прошлого: Вергилий. Поиск в крупнейшем англоязычном виртуальном магазине Amazon дает 11 702 названия с этим именем — издания его произведений, критические, исторические и биографические работы о нем. Учитывая, что имя Vergil, хоть и не часто, встречается в английском обиходе, оставим 10 000 — да что там, 5000. Не так плохо для автора, который умер более 2 тысяч лет назад, чья страна исчезла с лица земли полторы тысячи лет назад, а язык — как минимум тысячу.

Но вот главный сюрприз. Поиск по имени «Пушкин» дает в Amazon'е — тут в устной речи уместна пауза, вот я и сымитировал ее в письменной — 14 541 название. Проверить для сравнения длину подобного списка в любом русском источнике, хоть в том же «Озоне», предоставляю самому Прилепину. Неужели ему невдомек, что интерес к его национальной культуре и литературе, которую, смею надеяться, он, как и я, полагает великой, не обрывается на государственной границе России, каковы бы ни были ее дальнейшие способы передвижения?

Вообще говоря, в сегодняшнем мире разговор об эмигрантской литературе и противопоставление ее литературе метрополии — это просто способ наведения тени на плетень, в данном случае даже неизвестно с какой целью, разве что ради сведения негласных счетов. Главным ножом в спину культурной эмиграции была не либерализация России, с каждым годом все более сомнительная, а появление Интернета и других современных средств коммуникации. Я сегодня живу в стране, отделенной от России двумя океанами и восемью часовыми поясами. Но для того, чтобы окунуться в живое русское культурное пространство, мне достаточно сесть к монитору, мне даже на надо выходить из квартиры, а если все-таки появится желание выйти, на расстоянии часа с небольшим от меня живут Бахыт Кенжеев, Владимир Гандельсман, Вера Павлова, Андрей Грицман, Александр Стесин — возможно, эти имена мало о чем говорят Захару Прилепину, который припомнил почему-то одних прозаиков, но мне и многим соотечественникам Прилепина они хорошо знакомы. Иными словами, критиковать эмиграцию — значит заведомо пускать аудиторию по ложному следу.

Прилепин завершает свой манифест трагическим призывом: «Надо держаться за свою землю всеми пальцами: нет ни у нас, ни у нашего языка иного пристанища». Тут, прошу прощения, мне категорически неясно, действительно ли имеется в виду язык, или все-таки территория. Предположим, эти жуткие пророчества в скором времени сбудутся, и Японии таки удастся оторвать от русского сердца четыре дорогих для него острова — очевидно ли, что это поразит и сердце Пушкина, который о них никогда не имел понятия, а напротив, упорно рвался в Европу? А обитателям самих островов, словно в страшном сне, придется коротать остаток дней в каком-нибудь Нью-Йорке?

Если же речь идет все-таки о языке, а не о недвижимости, то я по-прежнему считаю его одним из главных своих сокровищ — может быть, единственным реальным наследством, доставшимся мне, однако, не от абстрактной России, а от матери с отцом, от Пушкина с Блоком, от тех же Леонова и Платонова. И я, по мере своих сил, делаю все возможное, чтобы он оставался живым и не превратился в музейный экспонат. Хотя Прилепин адресует свои призывы явно не ко мне. В мои намерения вовсе не входит кривляться — я понимаю, что у России сейчас не лучшее в ее истории время, и что опасения Захара Прилепина не совсем лишены подоплеки. Слишком много катастроф пережила страна в прошлом веке и, судя по всему, их запас еще не иссяк. Но вина собственно писателей в этих бедах невелика. Уж лучше бы Россия берегла писателей.

Если взглянуть на страну не зашоренными литературой глазами, станет очевидно, что она населена не только писателями, но и читателями, носителями великого языка, без которого нам крышка. И численность этих людей неуклонно сокращается — может быть, еще быстрее, чем территория страны. Многих из этих людей я, на свою беду, люблю.

Берегите не Россию. Берегите людей, которые в ней живут. Они бывают разные, но если эти исчезнут с лица земли, других нам уже никакой писатель не придумает.