Алексей Цветков / 19 октября

Эйнштейн вместо физики

New Atlantis определяет свой профиль подзаголовком «журнал о технологии и обществе», но с другими периодическими изданиями этого направления, такими как Wired, имеет мало общего. Энтузиазма по поводу научно-технического прогресса мы здесь не найдем, преобладает скорее критика — иногда довольно раздраженная. Такой подход нельзя отмести как априорно неконструктивный, в том же Wired и других подобных ему журналах энтузиазм порой зашкаливает, и рука тянется к противоядию. Но слишком часто оно действует лишь против воображаемого яда.

На первый взгляд, статья Н.Дж. Слэбберта выбивается из этого ряда — она называется «Утраченный престиж ядерной физики» и даже дает основания предположить, что эта утрата, к причинам которой автор пытается присмотреться, — не обязательно кажется ему положительным развитием событий. Вот только сам заголовок немедленно приводит в недоумение: а что, собственно, автор подразумевает под ядерной физикой? Невольно вспоминаются романтические 60-е, проблемные советские фильмы моей молодости («Все остается людям», «Девять дней одного года») и еще более ранний проект «Манхэттен». Сегодня термин «ядерная физика» мелькает разве что в мемуарах гуманитарных старцев, которым в юности попала в руки та или иная популярная брошюра в жанре «тайны атома».

Дисциплина, о которой, видимо, ведет речь Слэбберт, точнее называется физикой элементарных частиц, квантовой физикой или как-нибудь иначе. Хотя она действительно сегодня не в такой чести, как была в 50–60-х прошлого века, из поля общественного внимания она все же далеко не исчезла — об этом, впрочем, чуть позже, а пока вернемся к статье.

Начинается она с размышлений о портретах Эйнштейна, наводнивших массовую культуру и являющихся, надо полагать, отголоском былой популярности ядерной физики. Слэбберта это удивляет, а читателя удивляет упорная ассоциация имени выдающегося физика с областью, в которой его собственные достижения были несколько ограниченными. Читатель, надо же, все еще не хочет расставаться со стандартным предположением, что автор кое-что понимает в предмете, о котором он пишет. Широко известно, что Эйнштейн в свое время отправил письмо президенту Франклину Рузвельту, обращая его внимание на потенциальную роль военных ядерных технологий и возможность опережения Америки в этой области нацистской Германией. Но письмо это получило такую огласку скорее благодаря авторитету самого Эйнштейна, чем из-за роли, которую оно реально сыграло. Как отмечает сам автор статьи, подготовка к созданию проекта «Манхэттен» в ту пору уже началась. Истинные причины путаницы в голове автора становятся несомненными, когда читаешь, например, вот такое: «Собственные научные труды Эйнштейна может быть и не были прямым источником ядерного новаторства, но те м не менее легли жизненно важным фундаментом в его развитие и практическое применение».

Как тут не вспомнить стихотворца Ляпсуса и его предположение о том, что шакалы на Кавказе не ядовитые! Судя по всему, автор спутал Альберта Эйнштейна с Марией Кюри.

Строго говоря, Эйнштейн действительно имеет достижения в области физики элементарных частиц, и именно за них он был удостоен Нобелевской премии. Но в сознании любого грамотного человека его имя ассоциируется с теорией относительности. Теория относительности имеет дело не с микромиром, а с полной его противоположностью, с огромными по нашим человеческим масштабам массами, ускорениями и расстояниями. Тут так и хочется добавить, что девяносто градусов — это прямой угол.

В чем Н.Дж. Слэбберт прав — это в том, что личность Эйнштейна действительно долгое время ассоциировалась у широких масс с ядерной физикой и созданием атомной бомбы. Но в принципе уже очевидно, что о проблемах этой физики можно с тем же успехом поговорить с соседом в очереди с супермаркете — кстати, даже есть шанс, что там наткнешься на более подкованного специалиста.

Но ведь вопрос-то хороший, как говаривал М.С. Горбачев: действительно, так ли уж сильно поврежден сегодня престиж ядерной физики по сравнению с серединой прошлого века, и, если да, то почему? Отдадим должное нашему автору: он не только невежда в вопросах науки, но они его к тому же совершенно не интересуют. В противном случае до него донеслись бы слухи о мировом бестселлере Стивена Хокинга «Краткая история времени». Хокинг, правда, специалист как раз по теории относительности, а не по элементарным частицам, но мы уже поняли, что для автора какую физику ни ткни — вся ядерная. А если уж строго по теме: разве не стал сенсацией CERN’овский Большой адронный коллайдер, обвиненный в приближении конца света? Одно время нельзя было открыть газету или включить телевизор без риска натолкнуться на эту новость, а теперь еще вчера неизвестные рядовому налогоплательщику физики выдвинули идею, что пресловутый бозон Хиггса, ради охоты на который коллайдер построен, настолько немил будущему вселенной, что это будущее протягивает руку в наше настоящее и устраивает этому коллайдеру аварию за аварией. Проверить эту версию можно будет в декабре, на который назначена очередная попытка запуска.

Если Слэбберт не читает New York Times, то не совсем понятно, откуда он черпает новости о падении популярности физики и почему именно так ставит вопрос. Разумно заподозрить, что статья у него — с двойным дном и что искать в ней надо не обязательно то, о чем объявлено на вывеске. Так оно, собственно, и есть. Потому что он в какой-то момент начинает делить «ядерных» физиков на две категории. Одна из них, ныне практически вымершая — родом из Германии, с ее извечной склонностью к метафизике, тогда как другая — сухие рационалисты и атеисты англо-саксонских пород, захватившие сегодня большинство научных высот. К первой категории, наряду с Эрвином Шредингером и Вернером Гейзенбергом, автор причисляет и Эйнштейна. Он ссылается на почерпнутый из биографии Бертрана Рассела рассказ о том, как этот последний, будучи свидетелем философской беседы Эйнштейна с математиком Куртом Гёделем и физиком Вольфгангом Паули, в ходе которой он никак не мог обрести с ними общую почву и, таким образом, внести свою лепту в разговор. Надо ли пояснять, что его симпатии вовсе не на стороне Рассела?

Между тем, из всех перечисленных философом с мировым именем был один, Рассел, а остальные отличились совсем в других областях. О метафизике Эйнштейна любят порассуждать в известных кругах и обычно приводят в доказательство его знаменитую фразу, высказанную по поводу вероятностного устройства вселенной, которое вытекает из принципов квантовой механики: «Бог не играет в кости» — ее упоминает и Слэбберт. Беда в том, что Эйнштейн в этом месте ошибся, бог таки в кости играет, и эта ошибка помешала ему внести в квантовую механику несколько более весомый вклад.

Таким образом, все постепенно становится на свои места. Рассуждать здесь надо не о том, почему мы теряем интерес к ядерной физике, а о том, почему автор делает вид, что это вообще его интересует. А делает он этот вид ради того, чтобы противопоставить нынешней англосаксонской аналитике и эмпирике давешнюю немецкую метафизику и духовность. Я полагаю, ему понравился бы тезис о кулак будущего, занесенном над коллайдером, но он, как видно, из племени писателей, а не читателей.

Если бы вся статья не представляла собой чистый камуфляж, об истории репутации науки имело бы смысл поговорить всерьез. Когда-то она действительно включала в себя религиозно-романтический элемент, унаследованный собственно от религии, которой наука пришла на смену. Но датировка здесь совсем иная: пик этого упоения наукой пришелся на XIX век, когда она, в своей классической модификации, была еще сравнительно доступна среднему образованному человеку. Подорвал эту веру не атеист Рассел, а Первая мировая война, похоронившая многие утопии. Эйнштейн, конечно же, сумел поразить наше коллективное воображение, хотя, как видно из разобранной статьи, мы не обязательно понимаем, чем он его поразил. А впоследствии эффект атомной бомбы наложился на харизму Эйнштейна, и на некоторое время вспыхнула ярким светом та самая ядерная физика, которую мы видели в советском кино и которая Слэбберту совершенно безразлично, как бы он ни притворялся.

В некотором смысле Слэбберт сам является ответом на свой вопрос: наука вызывает у нас все меньше интереса потому, что мы все меньше в ней понимаем — отчасти из-за того, что она становится все сложнее, а отчасти — из-за собственной лени и недостатка любопытства. И еще потому, что существуют журналы вроде New Atlantis, которые под видом последних научных достижений подсовывают нам метафизику второй свежести.