Алексей Цветков / 1 октября

Денарий кесаря и брегет патриарха

Когда у Иисуса возникла проблема уплаты налогов, а именно храмовой подати, он решил ее легко и быстро: велел Петру пойти поймать рыбу, достал у этой рыбы изо рта монету и послал Петра уплатить подать. Сам он, судя по всему, денег при себе обычно не держал: в ответ на провокацию фарисеев опять же по поводу уплаты налогов, на сей раз федеральных, то бишь имперских, он велел им принести денарий и посмотреть, кто на нем изображен: кесарево надлежит отдавать кесарю.

Эти примеры я привожу совсем не с целью издевки или кощунства, а просто ради иллюстрации классических взаимоотношений между церковью и экономикой. Независимо от того, имели ли на самом деле место чудо о статире и эпизод с денарием, оба эти события глубоко эмблематичны для ранней стадии этих взаимоотношений. Церковь — не от мира сего, все производственно-экономические и денежно-финансовые отношения в лучшем случае отвлекают ее от главной миссии, спасения, а в худшем — обрекают эту миссию на провал. В своем мирском существовании церковь неизбежно вступает в отношения с государственными экономическими и финансовыми институтами, и если такие контакты не ставят под угрозу основную миссию, они должны быть по возможности бесконфликтными. Отсюда — кесарю кесарево, а Богу Богово.

Августин, один из ведущих авторитетов западной церкви, писал в своем основополагающем труде «О Граде Божием», что политика и экономика «получают свое добро в этом мире и радуются ему такой радостью, какую подобные вещи способны пробуждать», однако в следующем мире их ожидает «великое наказание». Тут нет даже намека на возможность компромисса. Интересно однако, что эту цитату приводит Дэвид Ниренберг в статье, которая, по сути, представляет собой рецензию на энциклику папы Бенедикта XVI «Caritas in veritate: о целостном человеческом развитии в любви и правде» — жанр, с которым лично мне еще не приходилось сталкиваться. Сама же энциклика, несмотря на отсылки к тому же Августину, как раз и предлагает проект компромисса между благосостоянием и спасением. В этом, собственно говоря, нет ничего принципиально нового: святой престол относится к принципу свободного предпринимательства с осторожностью и подозрением и уже с конца XIX века обращается к пастве с разного рода призывами по поводу ограничения страсти к накоплению и потреблению, и если раньше такие призывы могли, в частности, содержать предостережение женщинам не бросать заботу о семье и домашнем очаге ради рынка труда, то со временем они приобрели более деликатную форму.

Осуждение церковью экономической сферы человеческой деятельности оставалось безусловным на протяжении многих веков, как минимум до конца Средневековья, несмотря на искушения, в которые, по слабости человеческой природы, впадали отдельные иерархи. Сегодня такой абсолютизм выглядел бы нелепостью, и тактику пришлось изменить. Церковь пытается выстроить некую этическую дорожную карту для современного капитализма, своеобразную систему сдержек и противовесов. Как напоминает Ниренберг, такая система существовала изначально, то ли в форме кальвинистских уложений, то ли в светских принципах, изложенных Адамам Смитом, который по специальности был все-таки моральным философом. Джордж Стюарт Милль, последний представитель классического либерализма, тоже в равной степени посвящал свои ученые досуги экономике и этике, не видя между ними непреодолимого конфликта. Однако со временем, по мнению многих, между моралью и рынком произошел разрыв — вернее, возобладало мнение, что рынок прав сам по себе, что его решения не нуждаются в дополнительной, привнесенной извне нравственной санкции. Этой позиции был нанесен серьезный урон мировым кризисом, разразившимся год назад, и некоторые из вчерашних адептов свободы перебежали в стан ревизионистов. Энциклика папы римского явно приурочена к нынешнему моменту массового покаяния и духовного поиска.

Ни в коей мере не будучи богословом, я не стану гадать о том, каким образом нынешняя позиция церкви согласуется с моралью чуда о статире. Интересно, однако, насколько позиции церкви по отношению к рынку сходны с марксистскими — это сравнение, пожалуй, стоило бы перевернуть, потому что положения марксизма явно коренятся в христианстве, из которого выхолощена религиозная составляющая. И та, и другая доктрина определяют движущий элемент капиталистической экономики как «жадность», даже если этот слово редко употребляется без прикрас и эвфемизмов. Если задуматься над его реальным смыслом, не так уж легко понять, что оно значит в современном экономическом контексте, где функция корпорации заключается в увеличении прибыли держателя акций, который сам по себе не богат и не беден — все зависит от количества у него этих акций. Маркс рекомендует вывести коэффициент жадности за пределы уравнения путем обобществления собственности. Церковь, как видно уже из названия последней энциклики, а также из содержания предыдущих, предлагает умерять жадность элементом любви — перевод латинского слова caritas, означающего также и милосердие.

В каком-то смысле католическая церковь сегодня старается придерживаться собственных принципов последовательнее, чем у нее получалось в прошлом: сама она никак в рынке не участвует, а деньги, как и встарь, в основном достает «из рыбы», то есть из церковной корзины, которой обносят прихожан в ходе литургии. Ее глава не обладает никакой личной собственностью, и хотя одевается пышно, эти одежды принадлежат не человеку, а должности, и на корпоративной вечеринке ими не блеснешь.

Тут полезно обратить взгляд на восток, где кризис разыгрался не менее яростно, чем на западе. Глава православной церкви играет в ней несколько иную роль, чем католический первоиерарх, и института энциклик, посланий к пастве, в православии не существует. Тем не менее, патриарх РПЦ Кирилл, пусть и в сравнительно обиходных выражениях, не прибегая к чрезмерной латинской грамоте, позволил себе призвать верующих к праведности в трудную минуту, указав богатым на тот факт, что богатство — не привилегия, а миссия и бремя, которым следует делиться. Надо, однако, сказать, что методы добывания денег у возглавляемой им церкви не всегда были евангельскими — и даже рыночными, поскольку монополия на торговлю алкоголем к рынку отношения не имеет. К тому же, на беду, в ходе этих проповедей дотошные фотографы ухитрились запечатлеть швейцарские часы на запястье патриарха примерной стоимостью в 30 тысяч евро. Это обстоятельство несколько ослабило моральный накал проповеди.

Но если вернуться к энциклике Бенедикта, то и в ней видны подводные камни. Как отмечает Дэвид Ниренберг, с призывами умерить жажду стяжательства и обратить внимание на духовные ценности выступал и предшественник Бенедикта, Иоанн Павел II. Однако он при этом всячески подчеркивал универсальность своего призыва, включая в аудиторию не только католиков, но и христиан всех прочих конфессий, а также евреев и мусульман. Аудитория энциклики нынешнего папы сократилась — ее латинское название, будь то «милосердие в истине» или «любовь в правде», подчеркивает несовершенство любви за пределами правды, то есть вне католического вероисповедания. Все мы, не охваченные римской евхаристией, отнесены таким образом к второсортным субъектам нравственности. Это, конечно, не брегет на запястье, но моральный накал опять-таки снижен.

Не подлежит сомнению, что моральный авторитет Ватикана — весьма заметный фактор на мировой арене, но он стал таким в значительной степени благодаря усилиям таких римских первосвященников как Иоанн XXIII и уже упомянутый Иоанн Павел II, которому его консерватизм не мешал выходить за конфессиональные рамки. Бенедикт XVI явно поставил себе иные приоритеты, в числе которых консолидация веры — на первом месте. Но тем самым в глазах большинства из нас, находящихся за пределами этой веры, он ставит мораль ей на службу, и не вправе ожидать от нас внимания, которое уделялось его предшественникам. Как язвительно отмечает Ниренберг, сходный проект примирения экономики с религией уже предпринимал другой видный представитель массовой религии, основоположник мусульманского фундаментализма Сайид Кутуб.

Мораль реальна лишь в том случае, если она для всех едина, она не может ограничивать область своего применения лишь теми, кто верит, что монету можно достать из первой пойманной рыбы, а портрет кесаря следует по умолчанию отсылать кесарю. Тот факт, что капиталисты имеют дело с деньгами, а священнослужители — с ладаном, не делает вторых априорно лучше первых, тут достаточно противопоставить миллиардные состояния Уоррена Баффета и Билла Гейтса, пожертвованные ими на благотворительность, брегету Кирилла. Может быть, у церкви есть неплохие путеводители по царствию небесному, но покуда мы на земле, нам нужнее земные.