Алексей Цветков / 28 сентября

Смерть основоположника

Книгу Сэма Танненхауса «Смерть консерватизма» к бестселлерам не причислишь — она никак не рассчитана на широкую аудиторию. Но в интеллектуальных кругах США она сейчас оживленно обсуждается. Ее основной тезис, вынесенный в название, на первый взгляд может показаться парадоксальным, если вспомнить, например, о массовой и довольно эффективной кампании консерваторов против реформы здравоохранения, которую пытается провести президент Барак Обама.

Но Танненхаус вовсе не декларирует конца американского консерватизма как массового движения и мировоззрения, которого придерживается примерно половина населения страны. Он, однако, утверждает, что из мировоззрения сегодня выпал его интеллектуальный стержень, оно превратилось в оторванную от практики идеологию, в эманацию стихийного духа толпы, символами которого стали далекие от чрезмерного глубокомыслия Раш Лимбо, популярный ведущий ток-шоу на радио, или Сара Пэйлин, недавний кандидат в вице-президенты от республиканской партии.

Я не собираюсь обсуждать здесь саму книгу и оспаривать или поддерживать ее заглавный тезис. Тем не менее, нельзя не отметить, что в последние годы американский консерватизм потерял два своих ведущих и наиболее респектабельных голоса на публичной арене. В феврале минувшего года скончался Уильям Ф. Бакли, создатель ведущего в свое время консервативного журнала National Review. А 17 сентября 2009 года в возрасте 89 лет умер один из основателей неоконсервативного движения Ирвинг Кристол.

Репутация неоконсерватизма сильно подпорчена фракцией сторонников иракской войны в кабинете Джорджа Буша-младшего, а в Европе она практически этим фактом и ограничивается. Эта перспектива крайне однобока и принципиально неверна. Уход такой видной фигуры, как Кристол, — повод к восстановлению справедливости, даже со стороны тех, кто далек от единомыслия с покойным.

Ирвинг Кристол, родившийся в еврейской иммигрантской семье в Бруклине, принадлежит к блистательной плеяде выпускников ньюйоркского Сити-Колледжа, который в свое время именовали «пролетарским Гарвардом» — ни сам Гарвард, ни другие ведущие университеты США в ту пору эмигрантских детей, в основном евреев и католиков, не жаловали. Тогдашний Сити-Колледж был рассадником радикализма, в основном марксистского толка, и сам Кристол в молодости примыкал к троцкистам, но довольно быстро с ними порвал. В дальнейшем его духовная эволюция привела его на правый фланг американского политического спектра, и некоторые из эпизодов этой эволюции были в свое время довольно скандальными — как, например, выступление в защиту печально известного борца с «антиамериканизмом» сенатора Джозефа Маккарти. В целом, однако, Кристол долгое время оставался в рамках либеральной традиции — здесь слово либерализм следует понимать в его американском значении, утвердившемся после «нового курса» Франклина Рузвельта, — как позицию влево от центра.

Биография Ирвинга Кристола, как и многих его сверстников и единомышленников, знаменует собой поворот в интеллектуальной истории США. До поколения Сити-Колледжа в этой истории преобладали потомки первоначальных колонистов, белых протестантов, кальвинистов в седьмом колене. Теперь им на смену пришла волна детей новых эмигрантов. Исторически еврейская и католическая иммиграция в США была левой, но Кристол и его единомышленники — Дэниел Белл, Норман Подхорец, Натан Глэйзер, Дэниел Патрик Мойнихен — стали поколением разочарованных. Поначалу это была левая оппозиция марксизму и сталинизму, но к концу 60-х многие из будущих неоконсерваторов, разочаровавшись в тогдашней молодежной контркультуре, сплотились вокруг оригинальной платформы, одним из главных пунктов которой была поддержка вьетнамской войны, мотивированная антикоммунистическими идеями. Ведущими очагами этой платформы стал первоначально левоцентристский журнал еврейской интеллигенции Commentary, а затем Public Interest, основанный Кристолом.

Термин «неоконсерватизм» был впервые применен в отношении этой платформы публицистом социалистического толка Майклом Харрингтоном без особых положительных коннотаций, но, как это нередко бывает, Кристол и его единомышленники охотно согласились на такое название. Если отвлечься от его антикоммунистических корней, основная характеристика первоначального варианта неоконсерватизма, отличавшая его от других тогдашних правых идейных направлений, заключалась в принятии «нового курса» Рузвельта как свершившегося факта. Программа всеобщего пенсионного обеспечения, которую прежние консерваторы обличали как социалистическую, в глазах неоконсерваторов была оправданной ввиду своей универсальности, не делавшей различия между бедными и богатыми.

Граница допустимого, по их мнению, пролегала там, где отдельным социальным группировкам предоставлялись льготы и преимущества — по признаку расы, пола, религии, имущественного положения и т.д. Кристол и его единомышленники усматривали симптомы социальной порчи в программе «великого общества», учрежденной президентом Линдоном Джонсоном в целях борьбы с бедностью, а также в «положительном действии», программе расовых предпочтений, сложившейся, как это ни парадоксально, в основном в годы администрации Ричарда Никсона, которого традиционно причисляют к правым.

Вместе с многими другими эмигрантами из Советского Союза, прибывшими в США в середине 70-х и испытывавшими интерес к местной интеллектуальной жизни, я инстинктивно обратился к Commentary и Public Interest в поисках духовных союзников. Прежде всего нам импонировал принципиальный антикоммунизм неоконсерваторов, тогда как на левом фланге, среди демократов, недоверие к СССР ослабло — в значительной мере из-за разрядки Киссинджера–Никсона. Мы также разделяли с Кристолом и его единомышленниками недоверие к чрезмерному вмешательству правительства в социальные реалии и к попыткам разумного переустройства общества — нам этот разум в свое время дал стальные руки-крылья, которые переделать обратно в руки было нелегко.

В каком-то смысле неоконсерваторы отличались и от своих правых союзников, и от своих левых оппонентов тем, что они усвоили опыт левизны и превзошли ее — тот, кто ошибался и исправился, всегда предстает в наших глазах более мудрым, чем тот, кто уверен в своей правоте изначально.

Беда неоконсерваторов, на мой взгляд, заключается в том, что их доктрина в значительной мере одержала в Америке победу, тогда как они сами, как это часто случается, не согласились на реальный триумф и во имя идеального продолжили свой дрейф вправо — по крайней мере те из них, кто не размежевался с платформой еще раньше. То, что в период расцвета неоконсерватизма поражало идейной смелостью, впоследствии звучало в устах и Билла Клинтона, и Барака Обамы, не вызывая большого возмущения в лагере их сторонников. Программа «великого общества» сегодня в значительной степени демонтирована, и то же можно сказать о «положительном действии». Именно в правление Билла Клинтона была проведена реформа социального обеспечения, за которую так боролись Кристол и его единомышленники, а Барак Обама добрался до вершины выборной власти в США без помощи «положительного действия». Но мировоззрение Ирвинга Кристола и его сына Уильяма, редактора журнала Weekly Standard и наследного принца неоконсерватизма, в конечном счете либо сомкнулось с платформой правого крыла республиканцев, либо легло в основу доктрины вооруженного продвижения демократии в отдаленные уголки планеты, доктрины, потерпевшей крушение в Ираке и Афганистане.

В свое время неоконсерваторов называли «либералами, ограбленными реальностью» — эти люди, пришедшие с неблагополучных улиц эмигрантских районов Нью-Йорка, были знакомы с реальностью куда лучше, чем их либеральные предшественники-идеалисты, выходцы из состоятельных семей. Но любому реалисту уход в интенсивную публицистическую деятельность грозит доктринерством, и именно доктринерство, как мне кажется, стало судьбой Кристолов, отца и сына — последний был одним из главных идеологов «демократизации» Ирака, но, видимо, никогда не слышал старой русской солдатской песни, приписываемой Льву Толстому: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить».

Смерть основоположника дает редкую возможность оглянуться на историю доктрины, без которой духовная и социальная жизнь США наверняка была бы беднее, но которая изжила себя еще при жизни ее ведущих представителей. Еще живо в памяти то время, когда триумфальное шествие неоконсерватизма сделало ярлык либерализма в Америке чуть ли не постыдным. Сегодня, напротив, мало кто решится во всеуслышание объявить себя неоконсерватором. И эта попытка продолжить борьбу после победы отдает движение на откуп популистским демагогам, что и произошло с консерватизмом по мнению Сэма Танненхауса — чья книга, впрочем, была бы объективнее, присмотрись он повнимательнее и к нынешней судьбе либерализма.