Алексей Цветков / 10 сентября

Тот, кто хотел хорошего

В плутовском романе Фазиля Искандера «Сандро из Чегема» И.В. Сталин выведен как реальный персонаж, особенно в эпизоде «Пиры Валтасара» — единственной главе романа, которую я прочитал еще до эмиграции, в самиздате. Хотя Сталин изображен по тем временам довольно резко, а книга так и не была напечатана в Советском Союзе до перестройки, отзываться о нем неблагосклонно было в те времена все же не такой крамолой, как о его предшественнике у штурвала диктатуры пролетариата. Этот предшественник выведен в романе полумифологическим персонажем, фигурирующим в речах односельчан Сандро как «тот, кто хотел хорошего». Интересная возникает перекличка с афоризмом Виктора Степановича Черномырдина.

Но писать я собираюсь вовсе не о Ленине — тем более, что ничего хорошего он никогда не хотел. Тот, о ком я намерен здесь написать, ни у кого такого прозвища не получил. Тем не менее, значительная часть его намерений, как он их понимал, действительно были добрыми — теми самыми, которыми и вымощен путь в ад. Речь пойдет о Джордже Буше.

В последние годы мне редко случалось упомянуть его в положительном контексте, да и здесь вряд ли получится, речь совсем не о том. Речь скорее о том, что мы привыкли наделять оппонента самыми несимпатичными чертами и приписывать ему самые гнусные мотивы, нам так проще жить, а наши собственные мотивы в сравнении с теми, которые мы приписали другому, приобретают не обязательно свойственный им изначально оттенок благородства. Тот факт, что крупные несчастья нередко становятся результатом если не благородных, то по крайней мере благонамеренных действий, мы признаем разве что в качестве абстрактного принципа.

Бушу, в частности, приписывали стремление завладеть иракской нефтью, а его неоконсервативному окружению — желание обезопасить Израиль, и это еще наименее предосудительные из всех таких мотивов. Что касается официальных мотивировок действий администрации, будь то в Афганистане, Ираке или на территории США, то противники их с презрением отвергали, тогда как сторонники, по крайней мере на публике, безоговорочно принимали.

Если бы Буш был тем, за кого его выдавали противники, то есть своекорыстным махинатором, безразличным к судьбам страны и мира, и полуобразованным недотепой с IQ ниже средней нормы, ему прежде всего было бы трудно совмещать эти качества в одном человеческом облике. Но настоящая трудность заключается в том, какой предстает в этом случае верхушка республиканской партии и представляющая ее администрация в Белом Доме — либо они просто действуют за спиной марионетки, и тогда рушится легенда о своекорыстном махинаторе, либо они по интеллектуальным качествам сродни своему вождю — тогда чем объяснить реальную мощь Соединенных Штатов? Была, конечно, выдвинута версия о существовании коварного кукловода, вице-президента Дика Чейни, но в ходе второго президентского срока Буша его влияние явно шло на спад.

Легко проанализировать, насколько соответствовали действительности политические мотивы, провозглашенные администрацией Буша и насколько реалистичными были те из них, что приписывались ей ее радикальными оппонентами. Для этого можно выбрать самое заметное наследие этой администрации — войну в Ираке.

Если отнестись к доктрине неоконсерваторов всерьез, а именно так к ней и отнеслись ее противники, неустанно разоблачавшие неоконсервативный «заговор», то она изначально предполагала свержение режима Саддама Хусейна и установление в Ираке демократического строя. Предполагалось, что в дальнейшем все пойдет в соответствии с вариантом известной «теории домино»: демократический, в перспективе процветающий Ирак станет бельмом в глазу для ближневосточных деспотов, которых в конечном счете свергнет собственное население, имея перед собой обнадеживающий пример.

Для недоброжелателей Буша и Америки эта мотивировка не годится хотя бы потому, что уж слишком она красива, а у злодея намерения должны быть по необходимости злыми. Но если взглянуть на нее в исторической перспективе, она кажется вполне прагматичной. В конце концов, Соединенные Штаты вложили огромные средства в послевоенную реконструкцию Западной Европы, и это себя оправдало: американская экономика обрела новые рынки, а правительство — союзников, которые пусть и не всегда на все слепо соглашаются, но уж по крайней мере не перебегают дорогу.

То же самое можно сказать и о результатах американской оккупации Японии, а если обобщить чуть щедрее, то здесь найдется место и для теории домино: в конце концов, именно пример японского процветания проложил дорогу к демократии ряду стран на Дальнем Востоке. И даже в Европе, где бывшие союзники СССР как один метнулись в сторону Запада.

Что же касается доводов о нефти и Израиле, то они кажутся либо неправдоподобными, либо гипертрофированными. Правовое государство через 60 лет после полного краха империализма просто не имеет юридических механизмов для присвоения чужой нефти — даже та, что добывается в США, поступает на мировые рынки, а не в тайные закрома Белого Дома. Заместитель министра обороны США Пол Вулфовиц действительно отметил, что Ирак «плавает в нефти», имея в виду, что это облегчит его послевоенную реконструкцию, но формула была тотчас подхвачена как истинный мотив войны.

И, наконец, вопрос о безопасности Израиля действительно занимал авторов проекта, но ведь это можно представить и как достижение мира на Ближнем Востоке в результате установления демократии.

Все вышесказанное свидетельствует о том, что благие намерения во внешней политике вполне совместимы с прагматическими. Но практика показала, что срабатывают они только в том случае, если сами по себе достаточно реалистичны.

Первая трудность администрации Буша заключалась в том, чтобы заручиться поддержкой плану — как внутри страны, так и международной. Беда в том, что ключом к нему должна была стать агрессия против страны, которая вроде бы ничем ее не спровоцировала. И тогда на первый план стала выдвигаться версия о наличии у Ирака оружия массового уничтожения.

Вначале, как мы теперь знаем, рухнула именно эта версия — несмотря на лихорадочные поиски. А затем стала становиться все более очевидной вторая трудность: план демократизации Ирака затрещал по швам — в первую очередь религиозным и этническим. Под конец второго срока Буша на смену термину «демократия» пришел куда более скромный, «стабильность», и надежды в нем было гораздо больше, чем уверенности.

Даже такой мощной в экономическом и военном отношении стране как США глобальный проект с открытым сроком сдачи не по силам. Это было признано еще до прихода в Белый Дом Барака Обамы. Соглашение о выводе американских войск из Ирака было заключено с его правительством еще при Буше, и швы междоусобицы в преддверии этого события начинают расходиться все сильнее.

Еще до выборов Обама обратил внимание на другой проект Буша — войну в Афганистане, на много лет отодвинутую на задний план, и на тот факт, что события там складываются не обязательно в пользу Запада. В настоящее время там сменился командующий, туда направлены новые войска. Тем не менее, в статье, опубликованной в журнале Slate, военный обозреватель Фред Каплан предупреждает, что победа в Афганистане недостижима, если не будут предприняты неотложные реформы. Другие обозреватели позволяют себе более жесткие прогнозы, говоря о поражении в Афганистане как о свершившемся факте. Недавно проведенные в стране всеобщие выборы, на которые возлагали столько надежд, фактически провалились. Как отмечает Каплан, выборы в стране, где не сформирована нация, только обостряют этническую и религиозную рознь. Это в равной мере справедливо и для Афганистана, и для Ирака.

Администрация Джорджа Буша, сделав ставку на успех военной операции, упустила из виду тот факт, что установление демократии — куда более сложное дело, чем смещение деспотического правительства. Но это не значит, что ее первоначальные мотивы резко отличались от провозглашенных — рисуя себе подобные карикатуры, мы лишаем себя возможности понять, что же произошло на самом деле, и извлечь реальный урок.

Сегодня, обсуждая Барака Обаму, многие обозреватели отмечают, что если он проведет реформу здравоохранения, а экономику удастся вывести из кризиса, он войдет в историю наравне с Франклином Рузвельтом, но в противном случае его ожидает судьба Джимми Картера, по общему мнению, одного из самых неудачных президентов в истории США. Полезно напомнить, что Джорджа Буша его собственное место в истории волновало никак не меньше, и что фактически его репутация была поставлена на карту в Ираке.

Сегодня, судя по всему, можно без сомнений утверждать, что прорыв Буша в историю провалился. В лучшем случае о нем вспомнят как о «том, кто хотел хорошего». В большинстве видов спорта хорошо замахнуться мало, надо еще и хорошо бросить.