Дмитрий Бутрин / 1 сентября

Свобода лени

Не могу не отметить, что до какой-то вполне значимой степени идеи экономической свободы стали мне столь близки после того, как я понял, в какой степени они согласуются с высокими идеалами лени и нежелания предпринимать усилия, необходимые для достижения неочевидных целей. Пожалуй, это единственная идеология, оперируя которой, ее апологет может достаточно честно отвечать на вопрос: «А как в идеале должен выглядеть в Ваших глазах такой-то современный общественный институт?» единственно точным ответом: «Понятия не имею». Отсутствие точных и подробных проектов обустройства светлого будущего непременно ставится либертарианцам в укоряющую строку, и для многих это — большая проблема. Недаром значительная часть сторонников свободы тратит усилия, достойные, возможно, лучшего применения, на обсуждение в высшей степени утопических для настоящего времени проектов социального переустройства — от ликвидации системы контролируемого государством здравоохранения до переселения адептов безгосударственного общества в пучины мирового океана. Сама по себе эта деятельность небесполезна, новая реальность не появляется до той поры, пока кто-либо ее не создаст. Тем не менее, для меня отсутствие твердых ответов на вопрос о будущем мира — один из существенных плюсов этой системы взглядов.

Например, долгое время мне казалось весьма актуальным обсуждение идеи свободы ненасильственной дискриминации и вытекающего из нее принципа поддержки добровольной территориальной сегрегации населения как способа противостоять росту насилия как такового. Я и по сей день продолжаю оставаться одним из немногих адептов легализации всякой и всяческой ксенофобии в общественном мнении в случае, если крайним пределом для реализации такой ксенофобии будет поставлена ненасильственная самоизоляция ксенофобов от раздражающего их чуждого влияния. В этом смысле идея толерантности в современном обществе понимается крайне однобоко — прямо следующая из нее идея терпимости к ксенофобам как к равноправным согражданам, имеющим право лелеять свою нелюбовь к ближнему, отчего-то отвергается большинством сходу. В принципе, это неудивительно: любовь к ближнему слепа, как и всякая любовь, в этом ее ценность, и поэтому современному гражданскому обществу претит идея уважения к предрассудкам соседа, отказывающего себе в возможности возлюбить чужого как своего. И, поскольку вопрос о толерантности в последние 20–30 лет является в нашем обществе вопросом межнациональных отношений (никак не ранее — в 70–80 годах XX века, которые я еще смутно помню, вопрос толерантности, за исключением разве что пресловутого еврейского вопроса, был акцентирован скорее на тематике взаимоотношений социальных страт, чем на пятом пункте), провозглашая, что всякий возжелавший дискриминировать на своей территории, будь то собственное предприятие, магазин, гольф-клуб или автостоянка, представителя любой национальности, от татарина до француза, должен иметь законное право ненасильственно его реализовывать, я всякий раз бываю зачислен в ряды скрытых черносотенцев или по крайней мере расистов.

Не вижу никаких проблем с тем, чтобы считаться таковым: как и большинство моих сограждан, я не свободен от ксенофобии. Полагаю, что недоверие к чужаку, как бы эта чуждость не определялась, есть естественное свойство человека как «социального животного». И если свобода быть самим собой за свой счет в идеальном обществе репрессируется — мне это кажется какой-то ненастоящей свободой. Тем более подозрительными мне кажутся и идеи осуществляемой за счет налогоплательщиков пропаганды национальной толерантности — вместо финансирования полиции — и запрета на частную дискриминацию, поддерживаемого силами той же полиции, которая будет обеспечивать равный для угодного мне китайца и неугодного мне парагвайца доступ в мой ресторан. Мой ресторан — парагвайцам тут не место.

Тем не менее, проблема взаимоотношений лиц разных национальностей в обществе должна как-то решаться, тем более что речь в случае с ксенофобией идет не только о национальностях — как известно, панки любят грязь, а хиппи — цветы, и совмещение любви разного вида в пределах ограниченного пространства чревато кровопролитием или, по крайней мере, угрозами кровопролития. Долгое время мне казалось, что проблема сосуществования дагестанца и русского, по крайне мере, в Москве будет в перспективе решаться так же, как она решается в большинстве мегаполисов мира — с помощью полудобровольной сегрегации и бодро-агрессивной охраны складывающихся границ в пределах собственных кварталов, где чужой всегда знает, как вести себя, чтобы не считаться незваным гостем. Некоторое время эта ситуация в Москве развивалась примерно так, как я предполагал, — национальная сегрегация медленно, но верно проистекала почти без пограничных инцидентов, подтверждая теоретические выкладки о полезности ненасильственной дискриминации, основанной на праве собственности.

Где-то лет 6–7 назад неожиданно для меня эта сегрегация остановилась. Летом этого года, предприняв серию этнографических вылазок на отдаленные территории Москвы, я с удивлением обнаружил, что быстрое заселение юго-востока и востока города выходцами с юга практически остановилось — мало того, уроженцы Вьетнама и Китая, доселе предпочитавшие лишь отдельные районы Москвы, несмотря на стабильную (по статистическим сводкам) численность, прекрасно селятся во всех московских спальных районах, не испытывая особенного желания обосабливаться от остального московского быта. Вопреки росту антикавказских настроений видимой национальной сегрегации более не происходит. Наконец, несмотря на резкое увеличение числа безработных среди приезжих (тонкости демографической ситуации в стране не дают возможности опровергать тот факт, что процент приезжих с Северного Кавказа в столице в ближайшие десятилетия будет увеличиваться — в отличие от желающих попытать счастья в Москве жителей Центральной России) кризис 2008/09 года не удовлетворил злорадного ожидания русских националистов и даже где-то их разочаровал: достоверных свидетельств о новой волне этнического насилия ни в Москве, ни за ее пределами не наблюдается, хоть жертвы Яриле приноси, хоть речи Геббельса по радио зачитывай.

Расскажу, как я объясняю происходящее. Ситуация 2001/02 и 2008/09 годов в Москве с этой точки зрения во многом различается «наполненностью» города местами времяпровождения, удовлетворяющими сейчас намного более взыскательный вкус и намного большие причуды, чем несколько лет назад. Вторая составляющая — стремительная автомобилизация городского населения, позволяющая без особенных проблем в течение получаса-часа пересечь город вдоль или поперек, не вступая в прямой контакт с ближним во время пути. В ситуации, когда ты имеешь возможность не ограничивать свой быт двумя-тремя территориями «на раене», изоляционистские усилия становятся бессмысленными. Тебе противны эти кавказские рожи в Люблино, ты желаешь проводить жизнь в истинно арийском окружении, но не можешь поменять место жительства? Но, в конце концов, в Люблино тебе приходится исключительно ночевать и ты конфигурируешь свое личное пространство достаточно быстрыми перемещениями и так, как считаешь нужным. Конечно, это не решит всех проблем. Но решит большинство. И решает.

Все эти рассуждения довольно абстрактны и не впечатляют, пока их не масштабируешь. Как не относись к нынешней ситуации, нет возможности сомневаться в том, что ближайшие полтора-два века сделают мир намного более транспортно связным, нежели сейчас, а перемещения из одной точки в любую другую на расстояние 200–300 км — делом, не требующим большей рефлексии, чем проезд с Чистых прудов до Октябрьской площади. И это может быть более дешевым решением проблемы, чем сегрегация: я бы, например, был бы не прочь убираться в свой Тель-Авив, Гданьск или Нью-Йорк по окончанию рабочего дня, но работать предпочел бы именно в Москве. Или в Гонконге, если уж на то пошло. Увы, не время.

Изменит ли эта, наблюдаемая уже сейчас, транспортная революция, обсуждаемую проблематику? Не может не изменить. Но как именно? Было бы неинтересно жить, если бы ответ можно было знать заранее. Конечно, можно гадать, что окажется более живучим через десяток поколений — национальная рознь, возможности транспорта или смешение языков. Но есть ли в этом необходимость? Мир, в котором вопросы подобного рода разрешаются на принципах ненасилия и экономической свободы, очевидно, решит свои текущие проблемы так, как будет считать необходимым, и так, как это сложится в реальности. Мало того, исходя из исторического опыта негосударственных практик решения такого рода проблем (все же, войны и бунты — это скорее исключение из правил, почти всегда связанные с государственными амбициями), он сделает это гарантированно спокойнее, нежели мир государственного планирования. Повторю за Александром Галичем: стоит опасаться того, кто уверен — он знает, как надо. Достаточно лишь знать, как не надо поступать ради призрачного счастья всего человечества — и оно устроится так, как оно может устроиться, и так, как это получится по итогам взаимодействия всех, кто посчитал нужным этим заняться за свой, а не за общий (и, следовательно, чужой) счет.

Уверен, у них все получится, если их идеи конкурентоспособны и увлекательны. А в отсутствие таковых предлагаю лениться в меру заложенных в нас способностей — в конце концов, это не нарушает ничьих прав.