Дмитрий Бутрин / 28 июля

О «частном»

Значение экономического института в обыденной жизни довольно часто лучше показывают не экономические выкладки, а словоупотребление. С 70-х годов XX века идея «социального государства», распространявшаяся практически по всему миру в качестве главной инновации в практике госстроительства, подкупала лучшие государственные умы своей подчеркнутой гуманистичностью. Частное предпринимательство, гласила эта идея, не ориентировано на решение проблем частного лица. Частный бизнес бездушен и в своей основе элитарен: до тех пор, пока в кармане одного потребителя может быть больше денег, чем в кармане другого, частный бизнес имеет возможность посягать на идею равенства, предпочитая считать элитой того, кто богаче. Государственной же структуре может быть вменено в обязанность компенсировать это экономическое несовершенство: частный сектор ориентирован на «потребности экономики», государственный — на «потребности человека», «социальное государство» — система институтов, привносящая в экономику гуманитарные ценности.

Масштабные миграционные потоки из бывшего СССР в официально объявляющие себя «социальными государствами» Германию, Финляндию, другие страны ЕС, в не менее «социальный» Израиль, в «несоциальные», но реализующие множество такого рода программ США, в 80-е и 90-е годы показали, что бывшие граждане самого социального в мире государства без труда разбираются в практических аспектах различий между разными реализациями идеи «социального государства». Лучше всего с этим, как выяснилось, в странах, где социализм как таковой не считается государствообразующим политическим учением, но входит в число главных составляющих. Сейчас мифология «социального государства» как компромисса частного и государственного — политический мэйнстрим. Сама по себе мощь государственного сектора экономики для рядовых граждан, в общем, бесполезна. Тем не менее, уверен, что большая часть европейских восторгов темпами экономического роста Китая, Вьетнама, стран Юго-Восточной Азии, где, как правило, идея «социального государства» воспринимается с большой долей скепсиса, связана с неявным предположением — когда-нибудь, а, скорее всего, уже очень скоро рост ВВП, прямых иностранных инвестиций и промпроизводства будет конвертирован местными госструктурами в невиданное ранее с этих краях процветание идеи «социально-ориентированной экономики». Оно же позволит решить и главные гуманитарные проблемы — голод, болезни, плохое образование: экономический рост необходим, чтобы государство смогло дополнить процветание элитарного частного сектора достаточным развитием эгалитарного государственного.

Внимание к проблемам простого человека, который не может рассчитывать на негосударственную экономику, характерно и для стран бывшего СССР. Тем более интересно для меня было наблюдать в сегодняшнем Крыму широкое употребление термина «частный» в рекламных объявлениях: оно встречается повсеместно и в довольно необычном контексте, опровергающем «гуманитарную» логику «социального государства», о котором в современной Украине мечтают, по крайней мере на сторонний взгляд, даже больше, чем в России. Повсеместно в рекламе услуг аптек, парикмахерских, авторемонта и т.д. слово «частный» употребляется именно как указатель на «гуманитарность», «ориентированность на индивидуального клиента» и «доступность» услуг и товаров, их «несерийность». При этом «частные услуги» — лишь отчасти синоним «элитного». Конечно, «частным» в современной Украине может быть и особняк. Однако большинство «частных» услуг — принципиально дешевые: косметический салон, стоматологическая или косметическая клиника могут в своей рекламе добавить в качестве гарантии качества слово «дорого», но не объявят себя «частными», если речь идет о действительно дорогих услугах. «Частные» услуги — это услуги «people to people», элемент «социальной гражданской сети услуг»: «частной» может быть торговка молоком и даже молочная ферма или ларек с молочными продуктами, но не относительно крупный магазин.

При этом «частная» продукция или услуги принципиально не брэндированы, нередко речь идет об услугах или товарах одного предпринимателя или одной семьи. Конечно, они могут использовать и наверняка используют наемный труд, однако важным принципом для «частного» в этом смысле бизнеса является на Украине именно потенциальная возможность прямого контакта его владельца/управляющего и потребителя. Полагаю, услуга, в рамках которой невозможно одним телефонным звонком «достать» хозяина, никогда не объявляется «частной». Особенно забавно выглядят многочисленные обещания «частных» услуг в поселке «Санта-Барбара» под Алуштой на Южном берегу Крыма: фактически ничего государственного, за исключением очистных сооружений, в радиусе трех-четырех километров в округе нет, частное здесь все, от гостиниц до коммунальной охраны. Тем не менее, «частные» услуги и здесь четко отделяются от «не-частных».

Генезис такого словоупотребления более или менее понятен. Во времена СССР, которые на Украине помнят в силу ряда причин больше, чем в России, термин «частный» применялся к полулегальным и репрессируемым видам деятельности самозанятых лиц «свободных профессий» и вообще ко всему негосударственному. Собственно, «частные» услуги или товары на постсоветском пространстве сейчас— прямые наследники «частных» услуг 50–70-х годов. Однако, если в СССР дозволяемый «частный» бизнес четко делился на два сектора — частный портной мог быть или очень дорогим, или максимально дешевым (такими услугами пользовались или «советские богатые», или, наоборот, «советские бедные» — зачастую, кстати, один и тот же портной мог шить и дорогое вечернее платье жене партработника, и повседневную одежду детям из многодетной семьи, для которой магазин был слишком дорог), то сейчас «частный» сектор — это преимущественно дешевые услуги.

Тем не менее, показательно, в какой степени идея «частного» как «индивидуализированного», «ориентированного на конкретного клиента», сохраняется в экономическом языке. Вряд ли все можно объяснить только приватизацией, которая сделала ранее государственные предприятия в бывшем СССР формально негосударственными — на Украине, как и в российской провинции, для обозначения по крайней мере их части используется термин «коммерческий» как оппозиция «государственно-некоммерческому» в полном соответствии с идеей «социальной сущности» идеализируемого государства. Слишком показательно идея «частного» бизнеса — «частных» гостиниц, «частных» туристических услуг, «частных» врачей, физиотерапевтов, мастеров-строителей — противопоставляется бизнесу не столько «государственному», сколько «организованному», сетевому, связанному с юридическими, а не физическими лицами.

В этом смысле постсоветский «частный» бизнес — свободная альтернатива не только «социально ориентированному» государственному сектору, но и играющему по государственным правилам крупному бизнесу. То, что изменившиеся титулы собственности не изменили словоупотребления, я воспринимаю как одну из важных оппозиций идее «частно-государственного партнерства» в духе «социального государства». Эта оппозиция неплохо выживает не только в бывшем СССР: в ЕС повсеместно сохраняется понимание термина private в этом же смысле, от private banking в Швейцарии, Австрии, на Кипре, в Великобритании до «частных ферм» в Бельгии, Голландии и Франции. Не мешает даже то, что в последнем случае «частное» — синоним «антиглобалистского»: перераспределительная активность государства в агросекторе в Европе делает французских фермеров социалистами почище Карла Маркса, что не препятствует им, впрочем, противопоставлять свои «социально-ориентированные экологически чистые овощи и вино» глобалистическим «продуктам из супермаркета», соответствующим всем мыслимым государственным стандартам.

Языковая оппозиция, кажется, не случайна. Залог существования «частного» сектора экономики — именно в том, что государство, которому предписано решение проблем частных лиц, принципиально не способно, несмотря на предпринимаемые титанические усилия, учитывать в своих планах не «социальные категории» нуждающихся в защите, не «проблемные группы», не «категории лиц», а, собственно, самих по себе людей. Похоже, только неравенство может являться залогом личного отношения — по крайней мере, существование в преимущественно негосударственных экономиках таких явлений, как «частный» бизнес, является поводом, чтобы об этом подумать.