Дмитрий Бутрин / 14 июля

История, свобода и оптика

Я уже упоминал о парадоксальном отношении к идеям экономической свободы, которые одновременно объявляются и безнадежно архаичными, и безнадежно футуристическими. Во второй половине XX века такое отношение стало абсолютной нормой. Да и темы, которые наиболее интересно обсуждать в ключе саморегулирования и экономической свободы, грешат тем же самым — запутанными отношениями с временнóй координатой. Стремление рассмотреть исторические основы того или иного процесса редко бывает бесполезным, даже если оппонент справедливо указывает, что социальное обеспечение инвалидов детства, римское право и правоприменение на Диком Западе в историческом пространстве изрядно разделены.

Всякий раз, когда речь идет о том или ином институте, имеет смысл задаться вопросом о сроках его существования — ответы могут быть крайне неожиданными. Существенное количество институтов, критикуемых с точки зрения экономической свободы, носят накладную седую бороду, либо, напротив, выглядят на удивление хорошо для своего преклонного возраста.

Так, например, всякий, кто в последние 10–15 лет имел какое-либо отношение к земельному рынку или приобретению земельного участка, наверняка знает о существовании проблемы «земельного рейдерства». Напомним наиболее типовую схему конфликта такого рода. Члены существовавшего в советское время коллективного хозяйства (колхоза) в начале 90-х, порой покидая родной колхоз ради города, а порой и просто так продавали свои паи в коллективном хозяйстве любому, кто готов был за это заплатить. В определенный момент заинтересованные в земле под строительство лица оказывались владельцами крупного пакета «паев»-голосов на колхозном собрании и получали возможность законного выделения из активов хозяйства определенных участков земли, которые немедля выводились из сельскохозяйственного оборота, а то и продавались. Безземельные крестьяне, разумеется, страдали: они были обмануты нечестными дельцами и оторваны от сельского коллектива, который мог бы защитить их от соблазнов пришлого бизнесмена. А теперь зададимся вопросом: сколько лет институту, лежащему в основе этих проблем, как долго он существует в России и когда эту проблему впервые пытались решить на общегосударственном уровне?

Это может показаться странным, но верный ответ — в 1862 году, и в принципе в школьном учебнике истории России за седьмой, кажется, класс этот ответ давался. Напомню, проблема коллективного крестьянского владения земельной собственностью в России появилась непосредственно после ликвидации крепостного права в 1861 году — именно в этот момент сельская община, ранее существовавшая лишь как общественный институт, стала институтом экономическим, так как получила право владеть землями, передаваемыми ей государством от прежних владельцев — дворянства. Передача происходила вовсе не безвозмездно, а за определенную плату, вносимую территориальной крестьянской общиной, но не конкретными крестьянами. Так вот, во избежание, в том числе, проблемы, аналогичной проблеме «земельного рейдерства» образца 1999–2009 годов, выделение земли единоличному хозяину или даже семье на праве собственности не допускалось — мало того, говоря о разрушении традиционного уклада русского села, которое принесет с собой право собственности на агроземли в его современном виде, видные деятели борьбы с «куплей-продажей сельскохозяйственной земли» из КПРФ еще десять лет назад почти дословно цитировали политэкономов-славянофилов 80–90-х годов XIX столетия.

При этом партия Ленина имеет полное право с негодованием отвергать претензии к большевикам по этому вопросу. Единственным реформатором, посягнувшим на права сельской общины, стал премьер-министр Петр Столыпин, реформы которого покончили с «переделом» земель в рамках общины и привели к появлению земельных отношений, схожих с ныне существующими и критикуемыми. Столыпинские реформы были свернуты сначала Мировой, а затем Гражданской войной — создание системы колхозов ВКП(б) практически в «достолыпинской» форме возродило институт сельской общины, в отличие от крестьянина-фермера владеющей землей на коллективной основе. В определенные временные периоды колхоз (с 1935 года) и русская община (с 1862-го) практически одинаково ограничивали не только земельную, но и личную свободу крестьян: руководство общины (старейшины схода или колхозная администрация) решало, возможно ли предоставить крестьянину право получить паспорт и искать заработка в городе. Окончательно решены были эти проблемы, соответственно, лишь в 1909 и 1977 годах.

Остатки проблемы коллективной собственности — один из ключевых элементов конфликтов вокруг «земельного рейдерства» уже в XXI веке. Кажется, о теме, которой только в нынешнем виде более 140 лет (а на деле земельным правам русской общины и комплексу связанных с ними вопросов уже несколько веков), просто невозможно разговаривать, не рассматривая ее хотя бы немного шире, нежели локальную беду постсоветского села 90-х и козни «новых русских», строящих себе дачи на месте колхозного вишневого сада.

Обратное также возможно. Так, факт, что одной из важнейших социальных катастроф в России после 1991 года стало стремительное сокращение доходов пенсионеров, неоспорим. Для пенсионера падение среднего коэффициента замещения утерянного заработка ниже 25% — действительно социальный шок. Зададимся вопросом — в течение какого времени подавляющее большинство пенсионеров в СССР имели право на трудовую государственную пенсию не ниже официально установленного прожиточного минимума?

Верный ответ: три года. Официально это произошло в 1989 году, в 1991-м, соответственно, исчез с лица земли СССР, а его преемница РФ обязательства поддерживать советские принципы системы на себя не взяла, хотя по факту примерно это и пыталась делать с 1991 по 1997 год — коэффициент замещения в это время колебался в диапазоне 30–40% с единственным провалом до 26% в 1992 году; в последний год существования СССР коэффициент замещения утраченного заработка для пенсионера составлял, по официальной оценке, 41%.

В период с 1956 по 1989 год средний коэффициент замещения в СССР последовательно и ежегодно рос с 40% до 60%. В 1965 году новая версия закона «О государственных пенсиях» установила минимумом трудовой пенсии 50% от прежнего заработка — однако для работающего пенсионера сумма пенсии и зарплаты не могла превышать зарплаты, получаемой им до достижения пенсионного возраста. Речь идет только о рабочих — работники колхозов право на трудовую пенсию получили в 1965 году, в 1956-м закон «О государственных пенсиях» касался лишь рабочих и служащих, но не колхозников.

Что же до более ранних периодов — удивительно, но до этого времени всеобщего государственного пенсионного обеспечения в СССР просто не существовало. Не существовало его, впрочем, и до возникновения СССР: попытки РСФСР создать единую систему государственного пенсионного обеспечения оказались несостоятельными и не повторялись до смерти Иосифа Сталина. Государственная пенсия в России — детище администрации Никиты Хрущева, причем по мировым меркам — немного запоздалое: большинство стран Европы начали эксперименты со всеобщими государственными пенсиями в конце 20-х годов, США ввели систему в 1935-м. Впрочем, для крупнейших экономик мира, как и в случае с СССР, основные пакеты «пенсионных» законов, делающих систему всеобщей, — это наследие 50-х годов.

Разумеется, «неполные» пенсионные системы, не ставящие задачей всеобщий равный доступ к пенсии по выслуге лет под эгидой государства, существовали и ранее. Тем не менее, всякий раз, когда речь идет о пенсионной системе в ее нынешнем виде, подразумевающей право всякого работавшего на оплаченную старость по достижении определенного возраста, мы имеем дело с институтом, существующем три поколения. Задача же по уравниванию трудовой пенсии и минимальной зарплаты по крайней мере в СССР была решена лишь формально: именно с 1989 по 1991 год этот минимум в силу проблем с позднесоветской системой торговли никому не обеспечивал соответствующей минимальной корзины потребления. То есть наиболее точный ответ таков: в нашей истории задача по созданию пенсионной системы, обеспечивающей пенсионера средней трудовой пенсией не ниже минимального уровня оплаты труда, никогда не имела решения.

Проблема «исторического фокуса», рассмотрения какого-либо явления, связанного с государственными и общественными институтами, в исторической перспективе возникает слишком часто, чтобы считать современные стереотипы в этой сфере адекватными. Обычно эти стереотипы — отличная почва для спекуляций в вопросах, которые стоит рассматривать по существу. Ссылка на историческое наследие часто столь же недостоверна, как и указание на временность, сиюминутность проблемы: всякий раз нелишне потратить некоторое время, чтобы разобраться, как институт соотносится с историей. Принципы же экономической свободы хороши именно тем, что они, по большому счету, временнóй привязкой не обладают: свободному обмену человечество имело склонность предаваться столько, сколько себя помнит. Практическая реализация принципов экономической свободы менялась в деталях, позволяющих видеть общее и в римском праве, и в «золотой лихорадке», и в нэпе, и здесь и сейчас.

• Теги: пенсии