Дмитрий Бутрин / 30 июня

Три меньшинства против права собственности

Еще одна сторона, привлекательная для меня в политико-экономических идеологиях, поддерживающих принцип личной свободы, свободы ассоциаций и частной собственности, — сравнительно большая, чем у конкурентов, близость к неуловимому, но вызывающему доверие принципу «здравого смысла». Несмотря на то, что со «здравым смыслом» лично у меня всегда крайне деликатные отношения, это подкупает. Конечно, априорное доверие к тому, что так или иначе является продуктом коллективного (common) опыта — несовершенного, как и всякий опыт, — невозможно: здравый смысл часто объявляет несуществующее невозможным навсегда, что с легкостью опровергается через некоторое время. Тем не менее, элегантность решений, связанных с реализацией либертарианских принципов, часто похожа на «здравый смысл».

Пример, который немедленно напрашивается — некоторые аспекты антиникотиновой кампании, которая на волне ее успехов в странах ОЭСР развивается и в России. Меня всегда приводила в недоумение титаническая работа, проделываемая законодателями и юристами в этой области. В принципе можно понять проблемы, связанные с поиском баланса между комфортом курильщиков и некурящих в местах, являющихся государственной или общественной собственностью. Однако стремление сделать то же самое в отношении частных территорий просто заводит в тупик: казалось бы, рестораны, торговые центры, офисы компаний — это именно те места, где выбор их собственника и будет оптимальным регулированием. С точки зрения здравого смысла, как раз улица, исходно территория «общественного пользования», является тем местом, где баланс между правами курильщиков и некурящих найти и необходимо, и чрезвычайно сложно. Но чего ради диктовать запрет на курение владельцам ресторанов? Ведь именно в этом месте владелец, неверно определивший запрос общества на максимально устраивающий всех режим курения, немедленно заплатит доходами — можно сколь угодно долго дискутировать о «провалах рынка», но этот механизм изучался столетиями: ресторан, менее устраивающий посетителей (в том числе и режимом курения), менее конкурентоспособен, чем тот, где найдено более подходящее решение. Достаточно оставить эту часть вопроса владельцам собственности — именно они выявят, каков здесь и сейчас, в данном конкретном сообществе потребителей, спрос на три типа ресторанов с точки зрения курения.

Типов ресторанов действительно будет три, и фокус ситуации с борьбой с курением заключается в том, что здесь присутствуют не две, а три группы с разными интересами. Для современной России, по грубой оценке, это три меньшинства — меньшинство курильщиков, меньшинство категорических сторонников ограничения курения, наконец, меньшинство (а для ряда стран мира, например, США, это едва ли не большинство) некурящих, которые не требуют жесткого ограничения на курение в общественных местах, поскольку достаточно толерантны к курению. Нередко у них нет определенного мнения о вреде пассивного курения, а довольно часто это просто не имеет для них значения: они не видят разницы между курящим и некурящим рестораном.

Понятно, что именно так до эпохи госрегулирования табакокурения и развивалась ситуация на «ресторанной сцене» во всем мире. Рестораны и кафе, принципиально запрещающие курение в своих помещениях, основываясь на воле своих собственников, существовали всегда. Ровно так же, как и заведения, принципиально разрешающие курение везде, где это взбредет в голову, — также волей собственника и традиции. И первый, и второй тип заведений имел свою клиентуру, причем довольно ограниченную. Все остальные точки общепита так или иначе были ориентированы на группы «курильщиков» и «толерантных», в сумме представляющих (и это важно!) большинство — полного запрета на курение, подобно принципиально «антиникотиновым» ресторанам, там никогда не было, однако собственник пытался обеспечить курящие и некурящие зоны в силу своего разумения об этом предмете и всегда рискуя остаться без «толерантных» некурящих посетителей, которым он не обеспечил разумного уровня защиты их интересов.

Нет никаких оснований предполагать, что механизм конкуренции за клиента не выявлял истинного соотношения трех групп в конкретном сообществе (городском квартале, районе, городе) — курящих, борцов с курением и толерантных некурящих: подавляющее большинство ресторанов мира добровольно не запрещало курение, не ставя во главу угла интересы именно принципиальных противников с курением.

Однако, как и во всех подобных случаях, решение о запрете курения было вынесено на основе воли большинства. Именно большинства — группа толератных к курению людей вместе с борцами с курением представляет собой отчетливое большинство. И то, что раньше не менее отчетливое большинство представлял собой по факту такой же альянс «толерантных» и курильщиков, никому не мешает: «Это было раньше, а сейчас ситуация изменилась». Даже известно, как изменилась: большинство «толерантных» к курению людей, на самом деле, охотно поддержали бы и курильщиков, и борцов с курением — этот вопрос для них неважен, они руководствуются иными соображениями. Например, волей государства, сравнительной силой крика противоборствующих сторон, а нередко — и корыстью, и иррациональными соображениями, а то и просто капризом и случайностью.

Вопрос о том, каким образом в ситуации «трех меньшинств» — двух противоборствующих и одного индифферентного — меняются «правящие коалиции», чуть в сторону от обсуждаемого. Иногда это случайность, иногда, как в нашем случае, — вмешательство государства, поставившего себе задачу и снизить число курильщиков, и максимизировать прибыли бюджетов от табачных налогов/акцизов, иногда все меняется из-за флуктуаций численности трех меньшинств — одно превращается в большинство.

В известном смысле, игра в «три меньшинства» — самая обычная вещь для демократий: в демократическом обществе через эту стадию проходит любая идея. Но почти всегда правила этой игры в присутствии государства — на стороне тех, кто взял себе в партнеры госаппарат и законодателя, которые, вообще говоря, обязаны быть равноудаленными от всех трех групп, раз уж курение, борьба с курением и нежелание об этом думать — одинаково законны. Не стоит считать, что государство априори будет на стороне добра, разума, прогресса и прочих прекрасных вещей: царю Петру Алексеевичу, способствовавшему развитию табакокурения в России, не стоило трудов убедить «толерантное» большинство, в жизни не видевшее сатанинского зелья, в том, что активные борцы с курением (а таковых хватало) сами суть дьявольское отродье. Достаточно было всего лишь объявить их политически неблагонадежными: государь всегда прав, а уж может ли быть неправо правительство или парламент, представляющие большинство?

В том, что до инициации обсуждения большинство всегда на стороне статус-кво, тоже есть своя лукавость: разумеется, идеальным была бы ситуация, в которой государство вообще не могло бы вмешиваться в выбор актуальных или неактуальных для решения демократическим путем тем, с другой стороны, госаппарат — часть машины демократии, а состоит он из госслужащих — таких же граждан, как и остальные. Наконец, невозможно ограничить обсуждение вопросов в демократиях меньшинствами, даже если республиканский принцип привлекательнее. Однако, полагаю, принципы решения проблем такого рода, основанные на идеалах свободы и частной собственности, не должны упускать из вида: обыкновенно то, что хочется изменить к лучшему ради идеала, как и большинство того, что существует в материальном мире, уже строится на балансе, достигнутом во взаимодействии собственников и потребителей друг с другом в течение многих лет и десятилетий. В этом смысле идеология свободы, имеющая модернистский облик, — явление, поддерживающее консервативные взгляды: как правило, пусть все идет так, как оно идет, если речь не идет о последствиях чьего-то незаконного вмешательства в чужие дела.