Дмитрий Бутрин / 16 июня

Две части тени

Первый заместитель генерального прокурора Александр Буксман, разумеется, абсолютно прав, определяя Черкизовский рынок как средоточие ада. Дело даже не в том, что, с точки зрения здравого смысла (для меня либертарианский взгляд ценен, помимо главного — подчеркнутой ориентации на этику против целесообразности, — именно близостью к здравому смыслу), именно господину Буксману как человеку безусловно знающему толк в престижном потреблении и при этом нелюбопытному на Черкизовском было бы адски неуютно. Именно так и должен выглядеть ад человека, всю жизнь стремившегося занять как можно более высокое место в общественной иерархии: ни погоны, ни кошелек, ни грозность речей не имеют ровно никакого значения в сделках, совершаемых без государственного контроля. Подавляющее большинство «переговорных техник» в современном бизнесе предполагает обучение технике защиты от пыли, пускаемой в глаза.

Скорее, дело в роде занятий господина Буксмана: необходимость существования самого института прокуратуры — части госаппарата, занимающегося представлением стороны обвинения в судебном процессе от имени государства, — с позиций сторонников свободы довольно спорна. По крайней мере, представление интересов государства нанятыми им частными юристами в гражданско-правовых делах общепринято — принципиальных проблем с распространением этой практики на уголовный процесс, в общем, нет. Именно в этой логике, следствием которой, в частности, является и существование Черкизовского рынка, господин Буксман — один из высокопоставленных чиновников РФ, без которых обойтись особенно легко. Неудивительно, что в этой логике первому заместителю генпрокурора видится адское пекло — мне же, например, гораздо легче представить себе ад в виде бесконечных коридоров Генпрокуратуры.

Так или иначе, приведет ли активность слуг государевых к затребованным «посадкам»? Или, в более широком смысле, — что, собственно, будет с «либертарианским экспериментом», который выглядит адом по крайней мере со слов оплачиваемых моими и вашими налогами госпропагандистов и госслужащих? Грозит ли что-либо крупнейшим совладельцам структур, обеспечивающих работу Черкизовского рынка, — Тельману Исмаилову, Году Нисанову, Зараху Илиеву и еще доброму десятку других предпринимателей, работающих здесь два десятилетия?

Причин сомневаться в том, что государство по требованию Александра Буксмана найдет в себе силы «собрать всю волю и усилия, чтобы эту заразу хоть как-то вырвать», у меня множество, и дело даже не в том, что государство в России в нынешней его версии ни разу не демонстрировало достаточной воли и силы, чтобы научить руководство Генеральной прокуратуры владению современным русским языком в уместном для изложения своих замыслов объеме. Наиболее вероятная причина того, почему этого не произойдет, заключается в том, что Черкизовский рынок как таковой целью преследования не является — по крайней мере, ни одна из версий того, что именно не понравилось власти в Тельмане Исмаилове, не затрагивает этой территории на северо-востоке Москвы. В качестве объяснения нынешнего конфликта предполагаются ссора совладельцев этого бизнеса, внутренняя борьба в Федеральной таможенной службе, политические проблемы мэра Москвы, конфликты в международном газотрейдинговом бизнесе — торговцев продукцией кустарных промыслов, не платящих налоги и игнорирующих государство как таковое, никто как первопричину происходящего почему-то не упоминает — по крайней мере, внутри власти.

Впрочем, если представить себе на минуту, что российскому правительству действительно не нравится рынок в естественной среде и оно действительно желает его приведения к общему знаменателю — здесь тем более есть причины сомневаться в возможности это сделать. Прежде всего, необходимо понимание: Черкизовский рынок — это явление, вызванное к жизни отнюдь не стремлением к свободе. Само по себе он — не производственный и даже не столько торговый, сколько крупнейший в России посредническо-логистический центр для сотен тысяч предприятий «малого бизнеса», впрочем, не имеющий монопольного контроля в этом секторе. Подавляющее большинство оборотов на нем — это мелкооптовые, а не розничные сделки. Черкизовский рынок — видимая часть, одна из вершин айсберга, невидимой же является организованная по тем же принципам совокупность производственной части теневой экономики страны.

Стремление государства считать всю теневую экономику средоточием исключительно криминального бизнеса, в общем, понятно и естественно. Тем не менее, достаточно очевидно, что в этой части экономики обороты можно и нужно делить на четыре части. Первая — это деятельность, основанная на нарушении уголовного законодательства в части преступлений против частной собственности и прав личности: от краж и убийств до работорговли. Вторая — коррупционный рынок, само существование которого обеспечивается незаконной деятельностью представителей государства. Третья — бизнес, игонорирующий законодательство в части нарушения «интересов общества», но не бесспорных имущественных или личных прав, — речь идет о наркоторговле, нарушениях «авторского права» и т.п. Наконец, четвертая — это бизнес, абсолютно легальный во всех отношениях, за исключением уплаты налогов. Все это вместе составляет «теневую экономику». Логично было бы объединить первые две и последние две: первая пара — это преступления против собственности, вторая — преступления против госрегулирования. Совокупный объем всех четырех частей в современной России эквивалентен 15–25% ВВП, оценки объема «тени» в ЕС колеблются в пределах 10–15% ВВП, в США — ниже, в развивающихся странах — периодически сильно выше, нуля не достигает ни одна из стран мира: теневой сектор есть и в Японии, и в Северной Корее, и в Швеции, и в Голландии.

При этом, если размер «уголовного» сектора теневой экономики — это вопрос эффективности государственной власти как защитника права собственности, то размер второго, «хозяйственного» сектора — почти в чистом виде вопрос количества и качества госрегулирования, в том числе — вопрос адекватности налоговой и правовой системы. В России, безусловно, велики оба сектора — возможно, именно поэтому государственные мужи традиционно настаивают на принципиальной невозможности такого анализа, именуя одним и тем же по природе явлением и кражу, и взятку, и проституцию, и неуплату налогов. Но мы от такого анализа отказываться не готовы: Черкизовский рынок в подавляющей своей части — это не платящий налоги производственно-торговый малый бизнес, не имеющий никакого отношения к «уголовному» сектору. А доля нарушений неимущественных прав и «общественного интереса» за вычетом налогов в нем невелика. На Черкизовском, удивлю вас, крайне немного даже подделок под зарегистрированные торговые марки — о системе торговых знаков на Черкизовском я расскажу позже, тем не менее, никак не более 2–3% товаров продаются под известными торговыми марками и никак не более 0,5% покупателей настолько наивны, чтобы быть обманутыми истинным происхождением сумки Fendi, проданной им дагестанцем за $10. Других «преступлений против общества» здесь и того меньше: ни признанным центром наркоторговли, ни рассадником проституции, ни генератором эпидемий, ни источником отравлений рынок в принципиально большей степени, нежели любой другой крупный торговый центр, не является.

Что же заставляет мелкий бизнес в России создавать собственную систему товарооборота, промежуточным — между производителем и конечным потребителем в регионах — звеном в которой является Черкизовский? Даже не буду отрицать, что определенное значение здесь имеет чистая корысть, нежелание платить государству долю от прибылей и оборота. Такое же значение имеет невозможность платить государству долю от прибылей и оборота, сохраняя при этом рентабельность. Примерно такое же значение имеет для ухода «в тень» и еще одна составляющая: коррупционный «налог» и издержки госрегулирования в легальном секторе. Государство может карать жадность. Покарать нерентабельность оно не в силах — как «чистую», то есть нерентабельность при текущих уровнях налогообложения, так и «регулятивную» — следствие существования самого государства в том виде, в котором оно существует. Если некоторый бизнес нерентабелен — он либо существует в тени (в том числе под крылом Тельмана Исмаилова и его коллег), либо не существует вообще; люди, занятые в нем сейчас, автоматически становятся клиентами системы государственного патернализма.

Ни для кого не секрет, что малый бизнес в России в силу множества причин бизнесом именуется лишь по происхождению: на деле это способ самозанятости, выживания вне официальной экономики и вне государственной системы соцобеспечения. Полагаю, что не будет преувеличением следующая оценка: не менее двух третей людей, занятых в российской «теневой экономике» в целом (и производящих порядка 10–15% ВВП РФ) — именно граждане, самозанятые по этому принципу. Несложно понять, отчего именно здесь так много граждан РФ с Северного Кавказа: именно там уровень безработицы на порядок выше, чем в остальной России, и смешно думать, что все безработные ингуши, дагестанцы, осетины, чеченцы (а также и таджики, и узбеки, и армяне, и молдаване с их национальными уровнями безработицы) вообще не заняты и пухнут с голоду. Неуплате ими налогов, в общем, не приходится завидовать: на Черкизовском рынке даже очень богатый по местным меркам торговец не выглядит топ-менеджером «Роснефти» или сотрудником Генпрокуратуры, и дело не в другой моде — большинство из них бедны, просто бедны или небогаты.

Может ли государство победить эту бедность, бедность, спасающую себя шитьем штанов и маек и накоплением на новый (вместо развалившегося) дом в родном селе? Поверьте, даже пробовать не будет. Сокращение теневого сектора экономики до минимума — не только заветная мечта всех государственных экономистов мира, но и их неизбывная головная боль и ужас: куда девать миллионы граждан, по вынужденности пребывающих в тени в официальной компании с ворами, взяточниками и убийцами? Напрашивающееся явно временное решение — вывести сектор из системы налогообложения и одновременно из системы госпатернализма — для государства является сущим ужасом, капитуляцией перед реальностью, крушением всей системы госпланирования, страшным сном Александра Буксмана. Паллиатив — оставить все как есть. Уверен, собирание «всех сил и усилий» государства в нынешней борьбе с Черкизовским рынком этим и завершится.

Однако, если невозможно решить проблему, может, возможно уничтожить ее проявление, Черкизовский рынок — в конце концов, это ведь собственность? Вот и отнять эту собственность, и дело с концом?

Увы. В знаменитом среди либертарианцев споре о том, что является первичным — право собственности или личная свобода — я сторонник последней: первична именно способность и желание человека что-то делать в окружающем мире, а cпособ обменять результат своего труда на то, что он считает необходимым, он все равно найдет, причем неизбежно воссоздав институт собственности. Cобственность можно отнять, но способность ее создавать у свободного человека неотъемлема. В случае закрытия Черкизовского рынка «подводная часть айсберга» немедленно воспроизведет новую посредническо-логистическую модель в другой форме. Тем более, как выяснилось, собственником земли под рынком является Российская академия физкультуры, патронируемая одним из вице-премьером правительства РФ, — все богатство рынка построено, как ни смешно, на аренде неуникального участка земли у госструктуры за сумму около $2 млн в год. Что касается самих владельцев Черкизовского рынка, вопрос, кажется, уже решился. За три года сильного давления государства они уже придумали десятки других способов приложения своей предпринимательской активности и в России, и за ее пределами. Вряд ли они сейчас не испуганы. Но сделать так, чтобы они не изобретали новый способ самореализации в бизнесе, не по силам даже самым могущественным прокуратурам мира: для этого нужно запретить им думать.