Дмитрий Бутрин / 3 июня

Прогресс, безопасность и право на детство

Либертарианству одновременно приписываются два противоположных определения, и в этом смысле оно занимает уникальное место в палитре идеологий. С одной стороны, практически все идеи, связанные с отказом от госрегулирования в пользу саморегулирования на основе права собственности - это идеи, предполагающие реформы, движение к некоему новому, более «справедливому» (кавычки ради акцента - о справедливости как концепции в другой раз; примем, что мы лишь приблизительно и не настаивая на точности понимаем, что это такое), рациональному, безопасному, эффективному устройству окружающей реальности, т.е. идеи прогресса. С другой стороны, даже описания Черкизовского рынка - вовсе не единственного и скорее экзотически яркого куска московской реальности, в котором госрегулирование не имеет определяющего значения, - немедленно вызывают узнавание: что же, назад, в старые добрые 90-е, вот о чем тут ведут речь. К последнему десятилетию прошедшего века отнестись с какой-либо единой эмоцией невозможно, да и нет необходимости - как все сложные и интересные явления, оно заслуживает более подробного, а следовательно и неоднозначного отзыва. Тем не менее, свобода 90-х в 2009 году - это архаика, или, если хотите, заявка на поддержание традиции.

В целом аппеляции к традиционным общественным институтам у либератарианцев достаточно популярны, в отличие от либералов, всегда и везде выступающих под флагами общественного прогресса. Дело даже не в том, что в силу десятков причин немногочисленные классики австрийской экономической школы сравнительно много обращались к истории экономики в поисках первопричин нынешнего положения вещей, в которых государства являются неотменимым фактом для всего мира. Развитие государств в последние века так или иначе было процессом, создавшим большую часть окружающей нас социальной реальности - от кредитных бумов и мировых войн до глобализации и масштабной миграции, поэтому идеи ограничения или отказа от имеющейся в вероятном пределе всевластности государственной власти - это и идеи отказа от несостоятельных и опасных новелл законодательства, исправления исторических ошибок, возврата в старые добрые времена, где подобное было бы просто невозможно.

Ортогональность идеологии безгосударственного общества и общественного прогресса (что бы под этим не подразумевалось - мне, например, кажется разумным полагать таковым сокращение объема недобровольного силового противостояния любых составляющих общества, не исключая и пресловутых «добра» и «зла») - явление, которое вряд ли можно игнорировать. В XX веке сама идея существования социального прогресса как чего-то, о чем можно рассуждать, на фоне двух мировых войн и десятков разнообразных кризисов выглядела несколько неубедительной. Но экономический и технологический прогресс последних десятилетий, не затронувший разве что отдельные страны Африки, не только вернул идее прогресса право на жизнь в XXI веке (по крайней мере, последние два десятилетия в мире - это время всеобщих реформ, причем не восстановительных, а устанавливающих новые правила игры и новые порядки), но и заставили определяться по отношению к себе сторонников как социалистических, так и традиционалистских идей.

Невозможно сказать, что это отношение везде устоялось. Идеи социал-демократии по итогам следования путем построения «социальных государств» все чаще выглядят как идеи поддержания и консервативного, без изменения основ, привычного порядка вещей. Пугающая эволюция: и социал-демократические, и чисто социалистические доктрины еще столетие и полстолетие назад оценивались как прогрессистские, на чем и строилось их триумфальное шествие по миру. Претензии на необходимость построения правовых систем, основанных на оптимальном перераспределении материальных ресурсов государством, большинство носителей таких идеологий обосновывали именно требованиями идти вперед, к светлому будущему. Напротив, консервативные (условно «правые») идеологии примерно в те же годы или даже чуть ранее получили едва ли не монополию на прежде всего экономические реформы - исключением не стал даже исламский мир, где практически все сильные исламистские политические течения, в том числе в Турции, Иране, талибском Афганистане, Пакистане, если и не имеют в самоназваниях производных от слова «прогресс», то по крайней мере предполагают движение и к социальному, и к технологическому, и к наиболее спорному - моральному - прогрессу.

Невозможно не обнаружить в этой монополии сторонников консервативного развития некоторого лукавства. Так или иначе консервативная идеология всегда стоит на страже интересов уже сформировавшихся в обществе институтов - от экономических до религиозных, причем защищая их именно от неуместных новаций сторонников прогресса любой ценой.

В отличие от оппонентов идеи сильного государства, большинство либеральных течений восприняло торжество «консервативных реформ» 1980-1990-х во всем мире и переход социалистов в категорию «защитников сложившихся устоев» как подарок судьбы: определения «праволиберальный» и «леволиберальный» ни у кого не вызывают затруднений: и то, и другое - идеологии ускорения прогресса, оптимизации движения к более социально справедливому, безопасному, экологичному, бесконфликтному (нужное подчеркнуть) обществу. Одновременно выглядящее на этом фоне и ультраконсервативным, и ультрапрогрессистским либертарианство вписывается в подобные дихотомии плохо.

Не стоит считать, что речь идет о каких-то отвлеченных, абстрактных теориях. Широко обсуждающаяся в мае 2009 года история Александры Зарубиной, шестилетней девочки, воспитывавшейся в приемной семье в Португалии и депортированной в Россию вместе со своей матерью решением португальского суда - пример такого рода.

Внешне ситуация выглядит именно что государственным вмешательством в дела семьи. Вопрос лишь в том, что логическое развитие позиции тех, кто считает, что совершенно не виноватый в проблемах взрослых ребенок должен остаться в Португалии, диктует необходимость силового, т.е. практически неизбежно государственного, вмешательства в частные дела - в не самой богатой стране Евросоюза Александре действительно гарантирована в будущем большая свобода, нежели в России, по крайней мере, сейчас. А обратное - как раз логически непротиворечивая реализация принципа невмешательства государства в частные дела. В крайне грубом приближении, несовершеннолетние дети - собственность биологических родителей, во всяком случае, частная жизнь взрослого, не ставящая под угрозу жизнь и физическое здоровье ребенка, не может быть основанием для того, чтобы передавать его в семью, которая обществу кажется для этого более уместной.

Выглядит как софизм? Тем не менее, будучи последовательными, мы либо должны полагать, что дети аморальных с чьей-то точки зрения родителей могут насильственно передаваться высокоморальным с чьей-то точки зрения лицам (готовая антиутопия), либо вынуждены считать, что всякий родитель, например, вправе вообще не учить маленького ребенка никакому языку и разговаривать с ним по понедельникам на китайском, по вторникам - на суахили, а по субботам оставлять ему записки на языке Брайля. Это будет считаться допустимым чудачеством творческой личности - то, что дитя от этого, с точки зрения общества, повреждается умом, не является социальной проблемой. За своими смотрите, а у нас все живы, здоровы и одеты.

В приложении к идее прогресса происходящее еще более печально. Охрана интересов консервативных институтов, в том числе семейных, по происхождению - чисто биологических, в данном случае требует отказа от социального прогресса. Не дело государства определять стандарты семейного воспитания, которые в том числе могут предполагать принципиальный отказ от идей личной свободы, частной собственности и внедоговорного насилия, и уж тем более от языка общения. Напротив, социалистическая точка зрения на проблему семейного воспитания требует установления таких стандартов как обязательных, что, собственно, и было во многом содержанием школьного воспитания в первые годы Советской власти - просто внушаемые идеалы были несколько другими. Наконец, предположить чисто либертарианскую точку зрения в данной ситуации мне просто не по силам. Одинаково неприемлема ни нынешняя ситуация с семьями, членом которых является Саша Зарубина, ни попытки решить вопрос, ссылаясь на предпочтительность одного принципа другомую. Социальный прогресс, по крайней мере, так, как он представляется мне - отрадное явление, но поддерживать его такими опасными методами, как предоставление государству, общине, кому-либо, кроме биологических родителей, возможность обустраивать судьбу детей так, как считаешь нужным - категорически негодный способ. «Португальская» точка зрения в этой ситуации имеет неизбежно социалистический оттенок (общество, а не семья, определяет «хорошо» и «плохо» для ребенка), а «российская» - до какой-то степени садистской, и это нередко для традиционалистских точек зрения на такие конфликты.

Полагаю, что проблема - не столько в конфликте прогресса и институтов общества, сколько в том, как этот конфликт должен реализовываться. Практически все социалистические идеологии имеют в основе идею не просто прогресса, но его ускорения методами социальной инженерии. Напротив, силовые санкции против всего нового, призванные «поставить под контроль» развитие и таким образом уберечь существующие институты, которые, я уверен, далеко не всегда способствуют даже экономическому росту, суть способ торможения социального прогресса - как и в случае с «ускорителями прогресса», речь идет о той же социальной инженерии, но в другой конфигурации.

При всех возможных издержках такого подхода социальный прогресс (или регресс, как уж выйдет), не искажаемый государственным насилием, вероятно, и может считаться сторонниками ограничения государственной власти тем, что является нормальным и допустимым, а, следовательно, верным и законным. Величина таких издержек выглядит весьма и весьма немалой. Это не только невозможность «благого» вмешательства в ситуации, подобные «русско-португальской девочке», которой можно только пожелать иметь возможность к своему совершеннолетию выбрать родителей, язык, общество и место проживания только по своему желанию, а не по решению суда. Это и столь пугающая невозможность узнать, чем занимается за забором сосед, имеющий неосторожность стать «сектантом» - молится невесть кому или собирает бомбу для окончательного наступления царства правды в отдельно взятом районе Московской области. Это и категорическая неэффективность любых протестов против любой агитации - в том числе против призывов покончить с этой проклятой свободой и омыть, наконец, солдатские сапоги в Индийском океане. Это, видимо, и практическое исчезновение (возможно, временное) таких симпатичных явлений, как движения за гендерное равенство, политкорректность и толерантность - и, возможно, не временное торжество столь естественных вещей, как дискриминация на рынке труда и на рынке услуг, ксенофобия, этнический национализм, религиозный фундаментализм. Все это в ненасильственном виде, вне государственного регулирования, не может считаться незаконным - это вполне приемлемая плата за невозможность для вышеперечисленных явлений стать единственно верными, правильными, истиной, определяемой государством или обществом для всех в своих священных установлениях.

Это, видимо, и существеннейшее ограничение демократических процедур - большинство не имеет права определять мои права. Это не очень удобно. Но, вероятно, это единственный способ не пробивать барьеры на пути к будущему чужой головой и не удерживать от такого использования собственной головы никого, кто этого пожелает сам. Между величественным прошлым и светлым будущим настоящее без эпитетов - конечно, не столь увлекательный, но честный выбор. По крайней мере, только так можно надежно удерживать государства и граждан от перетягивания шестилетних девочек на манер бездушной куклы.