Дмитрий Бутрин / 5 мая

Невидимые свободы

Четвертый текст в этой серии, вероятно, уже требует объяснений — что объединяет предыдущие три и о чем предполагается писать далее. Напомню, в первом тексте я пытался в меру своих способностей продемонстрировать, из каких соображений государства могут не препятствовать и даже содействовать разрушению собственной эмиссионной монополии в пользу иностранной валюты. Во втором — как существование ограничений, накладываемых принципами «авторского права», способствует распространению, развитию и саморегуляции идей, считающихся государством экстремистскими. В третьем тексте я предлагал обратить внимание на то, как сторонников свободы разочаровывают возможности, предоставляемые обществу технологическим прогрессом — и насколько быстро и незаметно технологии увеличивают уровень свободы в обществе другими способами, без излишних деклараций. В этом (и подробнее — в следующем) тексте я попробую рассказать о том, где в пределах МКАД можно воочию наблюдать жизнь практически безгосударственного общества (о нем я еще не раз буду пробовать рассказать), — а также пояснить, зачем все эти сказки.

Сначала — зачем. Почти вся недоброжелательная полемика вокруг либертарианских идей сводится в России либо к «социал-дарвинизму» и аморальности идей свободы, либо к подозрениям в пропаганде очередного «единственно верного учения», которое в нашей стране уже реализовывалось (об этом как-нибудь потом). Доброжелательные же возражения крайне часто заканчиваются естественным соображением о том, насколько практически реализуемы идеи общества, отрицающего как минимум необходимость примата государства и государственного насилия для своего существования.

Безгосударственных обществ не существует, и по крайней мере в период письменной истории не существовало. Возможно, именно поэтому замглавы администрации президента РФ Владислав Сурков, еще в феврале 2009 года публично предполагая либертарианскую идеологию одной из главных угроз общественному устройству Российской Федерации, как и миллионы добросовестно заблуждающихся сограждан, не видит никакой иной возможности для практического воплощения идей свободы, кроме «либертарианской революции» или по крайней мере «либерального заговора». На этом обычно диалог либертарианцев со сторонниками государства и завершается: поскольку немногочисленные твердые сторонники политического либертарианства в стране крутят пальцем у виска и не проявляют ни малейшего желания залезать на броневик, агитируя под знаменами Мюррея Ротбарда и Людвига фон Мизеса на штурм Старой площади, сторонников свободы полагают чем-то вроде утопической секты — безвредной по крайней мере до тех пор, пока они не консультируют публичных политиков (а такое в современном мире встречается нечасто).

Для меня было большим открытием существование в России почти безгосударственного общества, в котором на территории 230 га на территории Москвы живут и работают несколько сотен тысяч постоянных жителей и до 1 млн ежедневных посетителей. Комплекс Черкизовского рынка, крупнейшего торгового сообщества на территории РФ, разумеется, невозможно считать «государством», хотя с точки зрения народонаселения он сравним, например, со Словенией, Черногорией или Фиджи. О территории, находящейся в формальной юрисдикции РФ (впрочем, учитывая, например, что консульский пункт посольства Таджикистана расположен как раз на границе с этой территорией, перспективы международного признания у нее не столь призрачны), знает большинство жителей московского мегаполиса — за исключением наиболее обеспеченной ее части, которой не требуется жесткая экономия денег на одежду. И лишь немногие праздные посетители Черкизовского рынка имеют время и желание сравнивать самоуправление, эволюционно установленное сотнями тысяч обитателей этой территории, с законодательством РФ. Сам факт того, что происходящее в десятке километров от Кремля в половине случаев не вписывается в сотни законодательных актов — и тем не менее не вызывает ни острого недовольства публики, ни эпидемий, ни массового насилия, ни видимого разгула криминала, ни сколь-нибудь заметного шума — показывает: о том, как может выглядеть самоуправляемое общество, мы знаем на удивление мало. Тем не менее, факт налицо: Черкизовский рынок не является территорией гуманитарной катастрофы, при высочайшей в мире плотности заселения поставляет в криминальные сводки записей много меньше, чем Южное Бутово или Беляево, не слывет ареной межнациональных битв и существует так уже третье десятилетие, непрерывно эволюционируя — к слову, к большой пользе московского населения — и экономической, и культурной.

Можно поморщиться — сторонники свободы предлагают строить общество в лучших традициях «дикого капитализма» 90-х, предлагая понимать «рынок» буквально. Но не нам же, наследникам великой русской культуры, одной ногой опирающимся на брусчатку Кремля, а другой — стоящим в бутике на Лубянке, заимствовать что-то в этой грязи? В лучшем случае, свобода будет импортирована из Лондона, в худшем — из Вашингтона. Но не здесь же, среди рыночных крыс и таджикских разнорабочих, нам ее рассматривать?

Я бы присоединился к этой точке зрения, если бы не был вынужден констатировать: именно описываемое место при внимательном изучении позволяет видеть, как легко, разумно, дешево и ненасильственно самоорганизация общества позволяет решать самым неожиданным и парадоксальным образом проблемы, которые считаются «проклятыми» в многовековых демократиях. Эрнандо де Сото изучал механизмы самоорганизации на примере самодеятельного строительства городов в Перу. Для российских социологов, антропологов, специалистов по массовым коммуникациям, культурологов, политологов, лингвистов готовая экспериментальная площадка высочайшего качества открыта круглый год практически в центре столичного мегаполиса. При этом у меня категорически нет идей, как именно население Черкизовского формирует правила игры, альтернативные государственным законам, полиции, правительству и армии — но я понимаю, что идеи эти появляются, эволюционируют в микро- и макромире этого общества, конкурируют друг с другом и принимаются всеми без сонма юристов и правоведов, без освободительных войн и без либертарианцев, вещающих с броневиков и на съездах.

Впрочем, немного подумав, нельзя не прийти к мысли, что большая часть того, что мы считаем гражданскими свободами, появилась в нашем обществе и появляется ежеминутно именно таким «негероическим» и недокументальным способом. Вне теоретических дискуссий, в рамках свободной конкуренции идей, технологий и образов жизни, с периодическими отступлением и интервенцией государства происходит постепенное, невидимое, медленное распространение идей свободы, самоуправления и самоорганизации. Эта работа общества над собой— много масштабнее и плодотворнее, нежели любые попытки содействовать восходу «солнца свободы» вручную. Тем более, либертарианские идеи, по крайней мере, в моем представлении, практически непригодны для формирования «дорожных карт» движения к определенному идеалу, планов восстаний и проектов реформ. Странно было бы ждать этого от идеологии, предполагающей, что лучший способ изменить мир к лучшему — это предоставить всем желающим ненасильственно менять его так, как кажется необходимым именно им, а не социальному инженеру, общественному проектанту или социогуманитарному мыслителю. Конечно, нет смысла по этой причине отказываться от любого рода деятельности, в том числе и политической — никакая идея не может реализоваться сама собой, без обычной человеческой деятельности.

Но свобода, прежде всего, удобна и не стесняет: именно поэтому, как правило, она выбирает такие способы появления в мире, которые не видны тем, кто не является ее адресатом, и в силу этого распространяется незаметно и неконфликтно — в отличие от ее антиподов. Тем не менее, эта особенность происходящего во многом дезориентирует общество: зачастую то, что является основой свободы, считается не нуждающимся в защите, естественным, по причине негромкого происхождения ему даже отказывают в праве на ценность. Эта «невидимая свобода» меня интересует сейчас много больше, чем любые «оттепели», фиксируемые политическими гидрометцентрами: того, что не запрещено, в мире всегда будет больше, чем разрешенного.

Об этом я в основном и пишу — и собираюсь писать и дальше.