Дмитрий Бутрин / 28 апреля

Технология свободы

Сами по себе возможности взаимовлияния и взаимосвязи технологических инноваций и уровня свободы общества настолько очевидны, что обсуждать их сущность — занятие и опасное, и безнадежное. Всякий, кто вступает на эту тропу, уже через несколько минут приходит к камню на развилке. Пойдешь налево — потеряешь голову в дискуссиях о том, возможен ли моральный прогресс в человеческом обществе. Претендовать на какую-либо пользу от неминуемой гибели в этом болоте бессмысленно, поскольку свобода обретается в тех же краях, что и этика (говорить дальше просто боюсь — съедят), а на разговоры о том, идет ли род человеческий к погибели или же к золотому веку, безвозвратно ушли лучшие часы лучших умов. Пойдешь налево — потеряешь остатки душевного равновесия, доказывая, что даже смесь для искусственного вскармливания может стать оружием массового поражения, если задаться целью использовать ее именно так, а не по прямому назначению.

Пойдешь прямо — тут же потеряешь нить разговора, подбирая определения технологической инновации как таковой: это по крайней мере непросто. Идти назад тоже как-то смешно. То, что эти понятия как-то связаны, можно уверенно отрицать, лишь имея перед собой более сложную, чем тривиальная, картину мира. По крайней мере, всякий раз, когда я слышал уверенное «нет, свобода и технологии не связаны», дальнейшие объяснения не бывали излишне просты или хотя бы логичны.

Поэтому мне скорее интересно не содержание, а форма этой связи. Кажется, в вопросе о том, как технологические инновации становятся инструментарием и проводником новых свобод в обществе, есть некоторая недодуманность, порождающая разочарование и уныние.

Вряд ли кто-либо станет отрицать, что появление в конце 80-х — начале 90-х годов современного вида телекоммуникаций если не стало одним из факторов, завершивших «холодную войну», то по крайней мере за счет образующегося социально-экономического отрыва одной стороны от другой сделало ее занятием безнадежным. Не думаю, что необходимо отстаивать тезис о том, что «холодная война» ограничивала свободы по обе стороны железного занавеса (нам доставалось, справедливости ради скажем, все же побольше, но это не предмет гордости). А вот то, почему резкого, взрывного увеличения степеней свободы в работе с информацией отчего-то не произошло, становится понятно только сейчас. Как этого не ожидали, к примеру, леваки-социалисты, на «территории свободы» свободолюбия почти столько же, сколько в обычном, «оффлайновом» мире: по крайней мере, обыкновенно то, что является мэйнстримом в сети, редко маргинально вне ее — и наоборот. Оскорбленно-недоуменное «за что боролись?» еще не стало всеобщим разочарованием, но скептиков уже сильно больше, чем 10 лет назад: нет, эти слоганы «Сеть New Telecom: еще больше свободы!» — попросту рекламный трюк, все эти новомодные штучки, от беспроводной связи в любой точке мира до сервиса twitter, лишь удачно прикидываются тем, чего от них тщетно ожидали.

Не претендуя на исчерпывающий ответ, скажу, что пока самым серьезным вкладом телекоммуникаций в дело свободы является такое на первый взгляд нейтральное изобретение, как мобильная связь. Возможность мгновенного голосового сообщения в рамках своего круга общения в тот момент, когда это придет тебе в голову, изменила и продолжает менять общество с точки зрения отношения к идеям свободы много больше, чем это удалось, например, сети.

Нет, разумеется, я в последнюю очередь имею в виду возможность рассказывать по телефону приятелю свежую политическую сплетню — или даже обсуждать с ним последнее выступление Стиглица или Хомски тогда, когда заблагорассудится. И уж тем более неинтересны sms-флешмобы: средней популярности пророк в Персии XVIII века собирал посредством голосовых сообщений толпы минимум на три порядка большие, чем нынешние телефонные агитаторы. Я — о новом отношении к безопасности и новых способах ее обеспечения, которые любому желающему предоставляет мобильная связь.

В самом деле, единственное преимущество мобильной связи перед любым другим видом телекоммуникаций — это независимость от внешних обстоятельств: установить голосовой контакт можно в общем случае немедленно и почти вне зависимости от окружающей тебя реальности. Хотя более всего эта технология напоминает, не смейтесь, телепатическую связь (если вдуматься, в воспетой фантастами телепатии традиционная «несловесность» вовсе не необходима), ее уже не принято считать чем-то в действительности удивительным и даже важным. А напрасно: любая крупная авария мобильной сети уже почти всегда — событие чрезвычайной значимости: потеря телекоммуникационной свободы в этом случае — почти всегда потеря чувства безопасности.

Не стоит думать, что сотовый телефон в качестве «средства защиты» — предмет, имеющий отношение лишь к пенсионерами и школьникам. Почти все наши действия, связанные с дистанционным общением с другими людьми, теперь рассчитываются, исходя именно из соображений возможного мгновенного контакта с визави. Сама по себе возможность связи со своим окружением — это новая свобода, огромная сводоба, просто невиданная и непредставимая ранее: она очень проста, и именно поэтому в 99% случаев люди даже не задумываются о том, чем она обеспечена. С момента массового проникновения сотовой связи на рынок вопросы, связанные с безопасностью на базовом, буквально семейном уровне, в большинстве случаев стали ответственностью семьи, а не общества и его институтов. Подчас это бывает много важнее любой из политических свобод, и нам пока неизвестны долгосрочные последствия происходящего. Все мы, например, уже выросли в мире, где места, куда можно и куда нельзя совать нос (идет ли речь о соседнем квартале или о соседнем континенте), определяли, по большому счету, или родители, или полиция. Как выглядит мир людей, которые в принципе не имеют тех страхов и опасений, что на годы становились содержанием нашего детства, мы узнаем лишь через 5–10 лет. Но это мир, в котором свободы больше уже не в каком-то одном аспекте, а в целом, как кислорода в воздухе.

Разумеется, пока мы имеем дело лишь с первыми, секундными в историческом масштабе последствиями этой технологической революции: думаю, соображения о том, что иное отношение к безопасности меняет общество, должны быть более разнообразны, нежели мысль о том, что сотовый телефон можно использовать для совместного пения революционных гимнов. Такого рода технологии всегда более «тектоничны» по воздействиям на общество, нежели от них ожидают: среди других явлений в этом же ряду можно, пожалуй, назвать цифровую электронную запись, сделавшей любую информацию потенциально вечной, антибиотики, повлиявшие на окружающий мир намного больше, чем все известные в истории социал-демократы.

В том, что взаимоотношения свободы и технологий имеют нередко такую форму, есть, в свою очередь, много обнадеживающего. Изобретать свободу таким образом — невозможно. Но кто знает, какая технологическая мелочь повлияет на нее через несколько лет? Обычно — в отличие от технологий, исходно, на стадии задумки, гордо призванных авторами «поменять мир к лучшему», — чем менее заметно выглядит инновация такого рода, тем на большее она в итоге способна. И, что важно, «технологические революции» этого вида, как правило, приводят к изменениям в лучшую сторону. Несмотря на популярность технологических антиутопий и неприятно выглядящих идей «технократии», пока, на горизонте более 10 лет, для ограничения творческой активности общества было успешно использовано исчезающе редкое число инновационных технологий. По крайней мере, однозначных примеров мне так в голову и не пришло — вероятно, для этого надо быть скептиком, что тоже уместно.