Дмитрий Бутрин / 28 июля

Приватизация второй свежести

Авторам идеи уменьшения дефицита федерального бюджета России путем приватизации, которую на этой неделе обсуждают в Белом доме, сейчас, должно быть, чрезвычайно не по себе. Вне зависимости от того, чем закончится обсуждение правительством продажи в 2011–2013 годах пакетов акций 10 крупнейших государственных компаний и банков как минимум на $29 млрд, они имели полное право считать себя ньюсмейкерами №1 в течение как минимум нескольких дней. Дело даже не в «Роснефти», в которой Минфин предлагает приватизировать пакет в 24%, — хотя речь идет, собственно, о продаже государством полного контроля над компанией, поскольку IPO ее в 2006 году, несмотря на огромный шум по этому поводу, ничуть государственные интереcы не задело — ну, разве что вице-премьеру Игорю Сечину теперь раз в год приходится с серьезным видом беседовать на собрании акционеров «Роснефти» с владельцами нескольких акций (на профессиональном жаргоне — «нищими»). Дело даже не в том, что для части компаний в «списке десяти» любая приватизация означает автоматический запуск реформы — как, например, для АИЖК или «Россельхозбанка». Достаточно было бы и того, что сумма, которую правительству России предлагают выручить за приватизируемые пакеты, заведомо больше, чем, например, все залоговые аукционы вместе взятые.

Не оставим без внимания и символизма происходящего: вряд ли кто-то скажет точно, в каком именно году термин «пересмотр итогов приватизации» перестал быть термином и стал надгробным памятником питавшей не одного оппозиционного лидера концепции, анахронизмом, сухпайком в сидоре вернувшегося в родные пенаты дембеля, но произошло это явно очень недавно. Тем не менее, это, очевидно, произошло — и тому, кто предложил начать расставание с «Роснефтью», «Транснефтью», «Сбербанком», ВТБ, РЖД, можно было бы и поаплодировать. Ну да, предложил это Минфин — во исполнение грозного нахмуривания бровей на эту тему Дмитрием Анатольевичем Медведевым, но всяк знает, что эти движения волосяного покрова являют собой знаки, которые безопасно и не понимать, благо изложены они хоть и энергично, но неконкретно. И где аплодисменты и проклятия Минфину, где накал страстей, хотя бы и такой, как во времена «народного IPO» 2006–2007 годов, где полки экспертов, обсуждающих с пеной у рта либеральность, антинародность или, на худой конец, инновационность происходящего? Лишь в понедельник вице-президент «Роснефти» Питер ОБрайен (как это сочетание ирландского с юганским оценили бы энтузиасты рынка еще в 1999 году!) довольно равнодушно заметил Reuters, что непонятно, зачем бы это государство продавало часть компании сейчас, раз уж оно может сделать это в несколько раз дороже после завершения обещанной реформы налогообложения нефтяного сектора. «Транснефть» же удостоила публику лишь коротким сообщением-заявкой о том, что никакой ее приватизации не будет, потому что она не нужна, и точка. Всемирный банк во вторник приветствовал намеченную распродажу в таких кислых выражениях, что их можно считать язвительностями: если приватизация 90-х была «хаотической», в отличие от ожидаемой новой, «избирательной», то нет ли в этом намека на то, что избирать в Белом доме будут скорее покупателей, чем продаваемые активы?

Хотя, конечно, и это, по словам экономиста ВБ по России Желько Богетича, должно принести «пользу»: вроде бы это свидетельствует о намерении правительства сознательно ослабить госконтроль в отраслях экономики, где оно ранее намерено было госконтроль только усиливать. И все это столь неувлекательно, что прямо диву даешься — правительство! намерено! отдать! в частные руки! активов! на десятки миллиардов! впервые с 1998 года! вопреки всему тому, что делалось 10 лет подряд! — нет, никому не интересно. Берусь заявить, что, реши правительство избавиться и от 51% акций во всех 10 компаниях, заявленных к приватизации, и дополни его блокпакетами акций «Газпрома» и «Первого канала», резонансу было бы больше, но непринципиально. Рыночной романтики в этой приватизации, каких-либо серьезных надежд на то, что происходящее что-то поменяет, уже нет — ну, продают и продают. Пусть продают, если считают нужным. Парадоксально, но Российский союз промышленников и предпринимателей, в течение многих лет заявлявший о необходимости закрывать дефицит бюджета приватизационными сделками, при новостях из Минфина не пустился плясать джигу на Старой площади, а сохранял молчание — как выяснилось, приватизация РСПП нужна была не сама по себе, а как альтернатива повышению налогов. Поскольку Минфин намерен и повышать налоги, и избавляться от госсобственности, то чему радоваться Александру Шохину? Уверен, РСПП одобрит смелую выходку Минфина, но с той же кислой миной.

При этом аргументы 1994–1997 годов в защиту приватизации формально остаются в силе. Стоит лишь уточнить, что поменялось в России и в мире за последние 15–20 лет таким образом, что отказ государства от права собственности на активы перестал рассматриваться как существенное событие и как старт вполне определенного тренда в развитии экономик.

В первую очередь, успех приватизаций как государственных программ и в 1960–1970-х годах в Западной Европе, и в 1990-х в Восточной, и в последние 40 лет вперебой во всем остальном мире, строился на том, что сам по себе факт крупной распродажи госсобственности создавал в экономиках новые понятия о том, что такое право собственности в новых условиях, каковы его новые границы и что оно дает. В РФ до 1994 года, по сути, права собственности частных владельцев, что российских, что иностранных, на крупные промышленные объекты, не существовало как такового. Вместе с условным активом покупатель получал довольно странное и не слишком нужное ему право участвовать в многолетнем торге с государством о том, что именно он купил и как именно он может купленное использовать. В 2011–2013 годах покупатель акций что «Россельхозбанка», что «Сбербанка» в этих возможностях существенно ограничен: право собственности уже «сложилось» в том виде, в котором оно работает, торговаться можно лишь в несущественных нюансах — или же, напротив, готовить, используя свои пакеты как инструмент, многолетнюю кампанию-осаду за пересмотр основных положений в этом праве. И то, и другое для бизнеса занятие сугубо непрофильное: в известном смысле, Россия имела аномальный, неправильный именно своей готовностью участвовать во внутриполитических склоках и сварах крупный бизнес. Сейчас он много нормальнее, дружба крупных предпринимателей с выдающимися деятелями госаппарата цинична, тогда как два десятилетия назад была абсолютно искренней — и уж во всяком случае революционерами списки Forbes не прирастают, а вот отстранившихся от власти, создавших для себя писанные и неписанные правила техники безопасности и инструкции по эксплуатации государственного аппарата в них становится все больше и больше. Я вообще думаю, что богатых людей, уверенных в непорядочности, неэффективности и неумности большинства представителей госаппарата, в России сейчас подавляющее большинство — но это не отменяет необходимости быть членом «Единой России».

Второе соображение: для большинства приватизируемых госкомпаний частичный и даже полный переход в частные руки мало что изменит во внутрикорпоративных практиках. «Приватизационная пауза» 2000-х годов сделала свое дело: стандарты управления большинства крупных госкомпаний сейчас аналогичны стандартам управления их частных аналогов. Для большинства наемных менеджеров любого звена разница между работой в крупной и некрупной компании сейчас на порядок более значима, чем разница между постом в частной и государственной структуре одного масштаба деятельности. Из того, что госкомпании в этом разрезе стали неотличимы от частного бизнеса, кстати, есть и крайне неприятные следствия. Например, гомерического размера воровство в любой из десяти госструктур минфиновского списка в России может не замечать или профессионал-аудитор, или член правления Всероссийского общества слепых. Тем не менее, сравнивать их ключевые показатели с теми же показателями в частном бизнесе — пустой номер: да, отличия есть, но они непринципиальны, во всяком случае невозможно сказать, что сопоставимые по качеству управления и размеру государственные и частные компании принципиально различаются. И все-таки, если в 1997 году приватизация «Роснефти» дала бы шанс на радикальное изменение внутренних правил игры в компании, то в 2010-м шансов на это почти нет.

Еще один момент — это победа, которую в последние годы во всем мире одержал «капитализм менеджеров» в качестве главной идеи корпоративного управления: Россия здесь не исключение из правил, а авангард. Право собственности в крупном бизнесе в современном мире можно легко поделить на «право на участие в разделе прибылей» и «право на участие в генерации прибылей» — последнее можно сформулировать и проще, как «право участвовать в управлении». Приватизация в 2011 году, в отличие от 1996-го, — это приватизация права на прибыли, но не на управление. У российского «капитализма менеджеров» есть собственное лицо — это «капитализм государственных менеджеров», достаточно очевидно, что при любом акционерном раскладе менеджмент любой крупной компании будет так или иначе аффилирован с «государством» в широком смысле этого слова, с «властными структурами», поскольку он и сам — власть. В этом смысле «Альфа-Банк» и «Сбербанк» малоотличимы друг от друга: если ты слишком большой, чтобы упасть, то ты и слишком большой, чтобы решать, кто у тебя президент. Во всяком случае, такие решения нужно «согласовывать» — а после согласования менеджеру намного более проще реализовывать то, что в Европе и США происходит в силу других причин: не тобой утвержден, не тебе и снимать, CEO важнее, чем председатель наблюдательного совета. Да, Сергея Богданчикова в «Роснефть» назначило государство — и не снимает. Но так же оно не снимает и Вагита Алекперова в ЛУКОЙЛе. А может и первого, и второго, и еще надо посмотреть, с кем быстрее выйдет.

Наконец, приватизация интересна там, где отказ государства от права собственности происходит на фоне нейтральной ситуации с госрегулированием. Например, я уже давно не уверен, что в России имеет смысл говорить о частном банковском бизнесе за пределами мелких полукриминальных структур. С такой мощностью госрегулированием банковский бизнес вообще не может считаться частным — «право управлять» нереализуемо. Но разве не то же самое происходит сейчас в российской черной металлургии, где вся конкуренция постепенно сводится к конкуренции отделов GR и к интригам владельцев вокруг Медведева и Путина? Не тем же живет и нефтяной рынок? Способов «национализации» компаний без перехода к государству прав собственности в современной экономике (и не только в России) уже намного больше, чем способов приватизации. Так много ли разницы в том, кому принадлежат условные РЖД, «Транснефть» или АИЖК, — разве не важнее, кто определяет (и кто непредсказуемо меняет!) правила игры на рынке железнодорожных перевозок, в трубопроводном транспорте или ипотеке? Пока это право не продается вместе с компанией (а оно, в отличие от 90-х, уже безусловно не продается) — это, в общем, уже и не приватизация. Во всяком случае, в продаваемых комплектах отсутствует слишком важная деталь — полноценное право собственности, неотделимое от права на самостоятельное определение своих действий при реализации этого права.