Дмитрий Бутрин / 14 июля

Морозильная камера предварительного заключения

Обвинительный приговор Андрею Ерофееву и Юрию Самодурову, вынесенный Таганским судом 12 июля, еще до оглашения породил столько выводов и толкований, что не примкнуть к какому-то из них даже на следующий день просто невозможно. Скорее всего, это мнение вы уже где-то слышали — что же, я лишь констатирую, что думаю то же самое. А именно — происходившее в Таганском суде, вокруг него и вокруг процесса не имеет, по крайней мере с точки зрения тех, кто определял приговор, почти никакого отношения ни к проблеме «допустимых границ художественного высказывания, ни к художникам как таковым, ни к оскорблению чувств верующих христиан (во всяком случае, православных христиан), ни, по большому счету, к правосудию. Речь идет о много более серьезной и неприятной вещи: логике действий полицейского государства — вообще, чем более в России выносится приговоров по статье 282 (разжигание неважно какой розни), тем более очевидно, до какой степени современное российское государство подпадает под это определение, — и это уже касается вопросов свободы, о которых мы стараемся говорить.

Прежде всего — о том, кто и почему выносил приговор. Здесь буду особенно голословен — намерен говорить только о том, что вижу. Разноголосица немногочисленных и очень неохотных выступлений официальных лиц, от представителей Русской православной церкви до Министерства культуры, вкупе с отсутствием вокруг процесса по делу о «Запретном искусстве» какого-либо PR-сопровождения со стороны государственных медиа (дело не в отсутствии прямых указаний вышестоящих лиц, энтузиазм рядовых сотрудников госпропаганды всегда достаточен для того, чтобы начать кампанию самостоятельно, если есть уверенность в том, что одобрение вышеуказанных лиц воспоследует, — а этой-то уверенности и не было), наконец, сама конструкция процесса, затяжного, неяркого, вялого, для меня — свидетельство того, что судья, выносивший приговор, ничего похожего на «указание» от кого-либо в этом деле не получал. Вообще, практика применения статьи 282 в последние годы показывает, что для федеральной власти она, вопреки убеждению общественности, не является значимым инструментом управления общественными процессами — но об этом ниже. В любом случае, в процессе я не увидел ничего, что показывало бы, что дело Ерофеева и Самодурова носит политический характер — в том смысле, в котором политические судебные процессы нам известны из истории РФ XX–XXI веков. Думаю, что суд был предоставлен самому себе и вынес приговор (штраф в сумме в 350 тыс. рублей) исходя из собственного понимания — и сути деяний Ерофеева и Самодурова, и смысла статьи 282 УК РФ, и своей роли в обществе. Поэтому аппеляция в данном случае — явно небезнадежное дело: у вышестоящих судебных инстанций понимание своей роли в обществе уже иное. Да и демонстративность решения тоже так себе — во всяком случае, ОМОН, считающийся властями уместным в такого рода случаях, редко позволяет одержимцам ходить с пением вокруг здания суда, где произносится Государственный Вердикт. Обычно дают по шее — сейчас не 2003 год, когда Басманный суд мог себе позволить, как это было в случае с арестами по делу Ходорковского, прятаться в зале с выключенным светом от журналистов, забравшихся с камерами на тополь напротив, и уверять всех устами единственного охранника-привратника, что в суде, дескать, никого нет.

Версия о заявлении в прокуратуру, инспирированном РПЦ, выглядит намного более неубедительно, чем версия о несамостоятельности суда, — в том, что никаким православием здесь не пахнет, убедиться несложно. «Народный собор», в чьих недрах порожден ставший приговором донос в прокуратуру, имеет такое же отношение к РПЦ, как подольский байкер к финансовому директору Harley Davidson. Сам по себе «Народный собор» — организация довольно эклектичная и молодая, она создана в 2005 году в рамках утилизации наиболее радикальных националистически настроенных осколков развалившейся «Родины». Занимается «Народный собор» всем понемногу: например, требовал отставки главы Третьяковки Родионова, защищал от неведомых врагов Патриаршее подворье в Сокольниках, спасал от разгона Государственный академический русский концертный оркестр «Боян». Во главе «Собора» — экс-тележурналист Владимир Хомяков и Олег Кассин, уроженец Кирова, известный как № 6 в избирательном списке блока СПАС во главе с Александром Баркашовым на выборах в Госдуму 1999 года. Пожалуй, самое православное в «Народном соборе» — слух о благоволении к оному главы ОАО «РЖД» Владимира Якунина, да и то источником этого слуха я считал бы скорее Кассина, нежели Якунина. Другие организации, генерирующие шум вокруг процесса, «Собору» под стать. Это и вечнораскалывающийся Союз православных братств, и его составляющая, Союз православных хоругвеносцев, — проверяя свои знания об удивительном творении Леонида Симоновича-Никшича, я не удивился его последнему созданию, Ордену Дракона «Дракула» — общественной группы, увлеченной исторической реабилитацией легендарного валашского князя Владислава Цепеша.

Вообще, сложно было бы найти вокруг иска что-то другое. В силу множества обстоятельств, имеющих прямое отношение к истории СССР, православные христиане в России — хоть и большая (не менее 5% населения РФ), но довольно замкнутая социальная группа, чрезвычайно мало увлеченная внешними эффектами. Для людей, сохранявших свою веру под омерзительным давлением всего советского госаппарата, насколько я могу судить, достаточно неприятны любые публичные социальные игры — этого требует и само учение, и опыт, и статус маргинала, которым до сих пор общество вольно или невольно награждает воцерковленного православного и к которому православные относятся с равнодушием, как к чему-то, что их не касается. Агрессивные цвета хоругвеносцев и соборян — это скорее стремление к яркости и внешним эффектам, свойственные любому неофиту. Здесь убивают сразу нескольких зайцев — тут тебе и укрепление в вере, и политический профит, и реклама, и агитация, и проповедь какая ни есть, да и нечто вроде дискотеки своими руками. В общем, скорее все это напоминает то, что не получается на Селигере у «Наших», — молодежная политика, пусть и для немолодых: Ерофеев и Самодуров имеют дело именно с ней, причем с лучшей, в значительной степени добровольной ее частью. Могли бы быть и буддистами — но карта легла иначе.

Все это не отменяет недовольства многих православных христиан и фактом проведения выставки, и картинами, выставленными на ней, и полемическим ражем сторонников Ерофеева и Самодурова. Впрочем, к делу это отношения не имеет: в современном нам обществе очень много вещей, осуждаемых христианами, и вряд ли выставка «Запретное искусство» входит хотя бы в третий десяток списка того, что особенно сильно оскорбляло их чувства в последние пять лет. Здесь, полагаю, неверующие и верующие достаточно солидарны — чего-чего, а мерзостей хватает, и не в суд же с этим идти.

Совсем не нравится мне и идея о том, что в Таганском суде осуждено искусство. Дело в том, что ни Андрей Ерофеев, ни Юрий Самодуров в данном случае не художники. Несмотря на то, что суд искал в выставленных на «Запретном искусстве-2006» работах смысл, речь шла скорее о формальностях — ни одному автору выставленных работ претензий не предъявлялось, и дело даже не в том, что старейшая из них создана в 1966 году, а автор ее давно не с нами. Суду не приходило в голову и объявить разжигающими рознь именно работы, находившиеся на выставке, — Ерофеев и Самодуров выступали перед судом именно как организаторы публичного мероприятия. Судя по обрывкам текста приговора, произносимого в зале суда, из всей экспертизы, на которой строился вердикт, суд интересовало лишь одно: действительно ли речь идет о действиях, опасных — нет, совершенно не для православных! — для государства.

Поясню, почему действия судьи по-своему логичны и cледуют духу закона. Статью 282 («Возбуждение ненависти или вражды…») законодатель с легкостью мог бы поместить в главу 17 Особенной части УК «Преступления против свободы, чести и достоинства личности». Не менее логично она смотрелась бы в главе 25 «Преступления против здоровья населения и общественной нравственности». Чуть менее логично, но понятно смотрелось бы ее присутствие в главе 24 «Преступления против общественной безопасности». Но статья 282 в УК РФ находится в разделе X «Преступления против государственной власти», главе 29 «Преступления против основ конституционного строя и безопасности государства». К ней примыкают и две статьи-новеллы: 282.1 «Организация экстремистского сообщества» и 282.2 «Организация деятельности экстремистской организации», а обрамлена эта милая группа составов преступлений против государства, а не общества, сверху статьей 281 («Диверсия»), а снизу — статьей 283 («Разглашение государственной тайны»).

В случае с выставкой «Запретное искусство» речь шла, собственно, не об оскорблении чувств верующих как таковых — на это суду было в основном наплевать, во всяком случае, тезис о том, что свобода самовыражения выше их чувств, вряд ли был так уж чужд судье. Приговор строится вовсе не на этом — преступным деянием, согласно статье 282, является любое деяние (в том числе высказывание), способное возбуждать национальную, расовую или религиозную ненависть вне зависимости от умысла создателя-организатора или самого факта возбуждения. Хотя от объективного вменения российское правосудие уходит десятилетиями, сама конструкция статьи 282 неявно предполагает, что начальный замысел организаторов выставки «Запретное искусство» суд, вообще говоря, не волновал так же, как и реальные итоги его реализации — суд интересовала потенциальная взрывоопасность выставки, масштаб возможного ущерба государству в случае, если эта взрывоопасность будет реализована в том, что можно считать взрывом ненависти. Дело исключительно в потенциале заложенного в выставку социального недовольства. Поэтому суд совершенно не заинтересовался тем, что доступ к ее экспонатам был огражден десятком предупреждений: с его точки зрения, «социальную гранату» просто нельзя создавать, а хранил ты ее бережно или давал подержать всем желающим — дело десятое.

Чем так сдалась государству эта ненавись, что ее возбудитель ставится в один ряд с диверсантом и разгласителем гостайн? Во всяком случае, не православие и не судьбы художников его здесь интересуют. Статья 282 гораздо более опасна, нежели принято считать: это не специальное средство защиты государства от «русских фашистов» или «зоологических антисемитов», а полицейский инструмент для ограничения любого социального развития, не контролируемого государством. То, что 282-я до сих пор применяется преимущественно по отношению к националистической радикальной оппозиции (а ее соседка 282.1 — и к НБП Эдуарда Лимонова), свидетельствует в основном о степени радикализма других ветвей оппозиции. На самом деле она универсальна и внеидеологична — она сама себе идеология.

И, что удивительно, эта идеология оппозиционна по отношению к любой идеологической выдумке российской политической элиты. Смысл статьи 282 — в том, что всякое высказывание или действие, способное, вызвав «ненависть» какой-либо социальной группы против другой социальной группы (довольно неважен исходный смысл высказывания, совершенно неважен состав двух групп), поколебать некое «соотношение сил в обществе», подрывает основы государственного строя. В этой идеологии сам по себе государственный строй можно квалифицировать как «стабильность» или «неизменность», соотношение сил в нем является естественным и нерушимым. Изменения, разумеется, возможны — но только по плану государства, единственного субъекта права, который не может быть преступником по статье 282, ибо бессмысленно злоумышлять против самого себя. Таким образом, государство этой статьей УК провозглашает монополию на инициацию любого общественного движения, которое вызывает симпатию одних социальных групп и ненависть других: в этой конструкции они ходят под ручки друг с дружкой.

С одной стороны, эта конструкция смехотворна. Столь отделенное от общества государство, как российское, разумеется, не в силах даже в малой степени управлять социальными процессами. Претензия на монополию в области общественного развития пока выливается лишь в появление многочисленных манипуляторов, и главным из них можно с уверенностью считать замглавы администрации президента Владислава Суркова: именно играя этой неполноценной монополией, он выращивает на потребу публике искусственную «новую политику» и имеет с этого непрерывный рост расходов государства на идеологическое противостояние следствию этой «новой политики», уличной оппозиции. С другой стороны, эта конструкция — классический костяк полицейского государства: в определении соответствующих документов полиции Российской империи, она «пресекает в самом начале всякую новизну, законам противную». В этом смысле и Владимир Путин, и уж тем более Дмитрий Медведев с их постоянными идеологическими фортелями, от нацпроектов до инновационных рывков, так же подозрительны с точки зрения статьи 282, как и Алексей Ерофеев с Юрием Самодуровым. Санкт-Петербургский экономический форум — не возбуждает ли он ненависти со стороны традиционной экономики? А «Сколково»? Не возбуждает ли ненависти бюрократов, привыкших к бумаге и чернилам, госпрограмма «Электронное правительство»? Это ведь консервативнее, чем любое охранительство, которое можно себе вообразить: идеал статьи 282 — общество около нуля по Кельвину.

Кстати, хоругвеносцы и иже с ними — на деле не оппоненты сторонников Самодурова и Ерофеева, а, как это не парадоксально, союзники. Ведь необходимой составляющей статьи 282 является именно что наличие «ранимой общественности», пусть ранимой демонстративно и притворно. Таганский суд, а ранее Госдума сами заложили мину под свое сооружение: вся эта псевдоправославная братия — безнадежные модернисты и инноваторы, недаром прокуратура присматривается к их эмблеме «Православие или смерть!» В другой ситуации они могли бы сидеть на скамье подсудимых, поскольку их монархические вопли, борьба с еврейскими академиками РАН, митинги против реформы армии и коллоквиумы, посвященные доказательству того, насколько Гитлер лучше Сталина (поскольку Сталин хуже Гитлера), с точки зрения статьи 282 — самодуровщина чистой воды. Да что там говорить: иная икона Матроны Московской с благословляемым Иосифом Виссарионычем стала бы экспонатом «Запретного искусства», попади она кураторам в руки. О чем тут судиться? Тараканы группы «Война» стоят крестных ходов посолонь вокруг суда, и то, и другое имеет право на существование — процесс права на существование не имеет.

Разумеется, осуждение двух организаторов выставки за антиклерикальные, а не антигосударственные высказывания тоже не было бы для государства сахаром, однако не стоит путать более опасный (и реализовавшийся) вариант с менее опасным (и гипотетическим): Ерофеев и Самодуров сочтены государственными преступниками. Проблема не в РПЦ, не в надутых друзьях городского сумасшедшего Никшича, освоивших жанр донесения в прокуратуру, и даже не в свободе слова, а в этой самой «всякой новизне», которую преследует статья 282. Она — не об экстремистских высказываниях или жестах. Она — о ложной обязанности ставить интересы сервисной службы, государства, вперед собственным интересам общественных групп и отдельных личностей. То, что этой статьей можно лупить любых «политических инноваторов», от националистов до анархистов, которые нам не нравятся, — не повод ей пользоваться: эта палка и для вас, и взять ее в руки можно, лишь вступив в альянс с полицейским государством, а затем — и став его частью.