Дмитрий Бутрин / 17 марта

Серп и молот, далее везде

Есть темы, о которых стоит говорить не раз и не два, и исправляться, и думать снова. Я не могу выразить благодарность за статью «Sine asperis ad astra» Жене Снежкиной иначе, чем взявшись за рассуждение о том, чего я специально постарался не касаться в своем прошлом тексте — «Лопата, фотокамера и другой глобус». Итак, советская трудовая этика — существовала ли она, существует ли она сейчас, что это, о чем это?

Я думаю, что система воззрений на труд в советском обществе, которую я предлагаю называть «советской трудовой этикой», и по сей день остается наиболее ценным наследием Советского Союза — и одним из самых серьезных препятствий для воссоздания на месте бывшего СССР самостоятельного и ответственного общества. Кроме того, с моей точки зрения, непонимание, в ряде случаев — сознательное игнорирование и почти всегда — умолчание при декларации этой системы ценностей и по сей день остаются проблемой, не осознанной ни сторонниками свободы, ни несколькими волнами российских реформаторов. Наконец, я полагаю, что как минимум значительная часть заблуждений оппонентов идей политической и экономической свободы, в том числе заблуждений националистических и социалистических, обусловлено во всех смыслах печальным отказом от принятия и осознания этой части советского наследства. Cоветская трудовая этика, по моему предположению, являлась способом создания свободы в безусловно несвободном и бравирующим собственной несвободой советском мире — и, как верно напоминает мне оппонент, забывать о несовершенствах этой свободы, ее логических изъянах было бы таким же предательством прошлого своей страны, неуважением к нему, как и ее отрицание.

Признаться, сформулировать, что конкретно является предметом моего размышления, мне не так просто. В свидетели того, какое это тяжкое дело, возьму Иосифа Бродского. Человек, знавший не понаслышке, что такое самый сложный труд — поэтическое творчество, — и по иронии судьбы обвиненный в тунеядстве, в 1967 году в «Речи о пролитом молоке» писал: «Труд не является товаром рынка / Так говорить — оскорблять рабочих / Труд — это цель бытия и форма / Деньги — как бы его платформа / Нечто помимо путей прокорма / Размотаем клубочек». Однако, вспомнить следует и поразивший Ахматову «Народ», написанный в ссылке, в Норенской: «Мой народ, не просивший даров у небес, / Мой народ, ни минуты не мыслящий без / Созиданья, труда, говорящий со всеми, как друг, / И чего б ни достиг, без гордыни глядящий вокруг». Этот клубочек, увы, не размотался — Бродский не стал включать этот восторженный текст в свои публикации. Полагаю, не только из уважения к этой воистину народной этике, от века осуждавшей нетворческую праздность, но и от желания оставлять без слов ее темные стороны.

Разумеется, советская трудовая этика в истоках своих не имела никакой советской, социалистической или большевистской идеи. «Труд — это цель бытия и форма»: это сказано по-русски, и до Бродского сказано сотни раз его предшественниками — и это, разумеется, русское, в той же мере, в которой — британское, американское, французское, да и вряд ли найдется народ, который бы не считал эту формулу своей. Лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» был произнесен и подхвачен половиной мира, думаю, именно потому, что право изменяющего этот мир своим трудом владеть миром есть идея столь же естественная, как и идея свободы, неразделимо с ней связанная.

Ослепление свободой труда, который будет владыкой мира, создало, пожалуй, лучшее, что создавал советский гений, — 20-е годы в культуре, науке, искусстве, от Выготского до Шостаковича. То, что мы привыкли именовать развязным термином «НЭП», было, видимо, явлением на порядки более значительным и с экономической, и с социальной точки зрения, нежели принято считать — в советском хоре 30-х, упростивших всю сложность этого явления до Александрова и «Светлого пути», еще слышны отголоски времени, в котором смешалось все и сломалось все. Но и в военных фанфарах, уравнивающих «ратный труд» со всяким другим трудом, и в зияющей золотом послевоенной архитектуре ВДНХ, и в космической лихорадке Гагарина все это еще звучит — моя свобода в том, что я делаю; как бы не было все это устроено с формальной точки зрения, благодаря своему труду именно я являюсь владельцем этого мира.

Это принципиально конформистская трудовая этика. Думаю, именно тогда, в рамках уже описываемого Оруэллом «двоемыслия», сформировалась эта традиция — убежище в труде, оправдание трудом. В послевоенные годы то, что формировалось в 30-е вне больших городов, вне ударных строек, в медвежьих углах, в Тарусе и Елабуге, стало распространяться везде. Думаю (и ссылаюсь на свидетельства, например, Венедикта Ерофеева в его дневниках), к поздним 50-м все уже уже было достаточно очевидно. Главной и основной формой советского массового диссидентства стало то, что составляет «смысл бытия и форму». Единственной действенной защитой рядового советского человека от советской власти был именно труд — нерассуждающий, именно ради куска хлеба, труд, которому придавалось большее, чем во все времена, значение.

Свой кусок хлеба в СССР и был реальной свободой. Я работаю — я независим — я свободен. КПСС может многое, но свобода — это свобода обеспечивать свое существование трудом. Если вы называете себя выразителями интереса рабочего класса, то я — тот самый рабочий класс. Что бы вы не делали, без меня вы — никто.

Существовали ли альтернативы такой молчаливой и пассивной свободе? Они появлялись, они существовали, они манили, как болотные огни, они исчезали и появлялись – но вряд ли хотя бы один из них, даже если вспомнить о религии, мог противопоставить себя этому массовому диссидентству по масштабу. Советская власть, медленно, но верно экономическими действиями разрушающая и российское наследство, и наработанное в 20–30-х годах, и создаваемое ежедневно ее истинным оппонентом, народом, по сути, посвятила все свое существование опасливому изучению, осторожному взаимодействию и боязливому противостоянию этой страшной и не видящей прямой возможности продемонстрировать себя силе. То, что единственным способом оттягивать все более и более очевидный крах социалистической модели, является безусловное признание хотя бы минимальных прав за «трудящимися» и предоставление им возможности созидать, в 60-е и 70-е сквозило в любой речи любого крупного коммунистического деятеля.

Эту свободу, обеспечивавшую достаточно сносную профсоюзную и судебную защиту трудовых прав и позволявшую существовать в СССР отдельным «островкам» иной жизни (от кооперативов до «северов»), к 60-м пропагандисты и агитаторы уже научились противопоставлять любой другой форме свободы — прежде всего, свободе мысли. И Бродского, и Ерофеева ловили в 1964 году одной и той же дырявой сетью, и характерной ноткой в выступлении любого лектора общества «Знание» о таком скользком вопросе, как инакомыслие в СССР, всегда звучало: «платные агенты». Диссидентам этим отказывалось в принадлежности к тем, за кем, сжавши зубы, признавались права на свободу — конечно же, они живут за счет долларов ЦРУ, не могут же они зарабатывать сами! Недаром все они сплошь — лица непонятных, нетрудовых профессий, эти ученые евреи (не русские, отнюдь нет) — кто подписывается под этими письмами в ЦК? Художники? Физики? Поэты? Где же рабочие? Молчаливая покорность тех, кто ставил на более прочную и более естественную свободу, может быть объяснена десятком разных резонов: все они спорны, все они понятны. Советская трудовая этика, предполагавшая, помимо прочего, что право «высовываться», противоречить, настаивать на своем применимо лишь к неполитическим трудовым вопросам, — а любые другие требования свободы суть неразрешенная фронда, была действительно советской. «Железный занавес» не был иллюзией. Мир, где все это может быть не так, для СССР был не более реален, чем жизнь на Марсе. Легко из постсоветского времени вспоминать таких же рабочих в Гданьске, с теми же исходными предпосылками десятилетиями ломавших и сломавших наконец советскую власть в Польше. Но и поляков как нарушителей принципа советской трудовой этики «рабочие вне политики» недолюбливали массово — а сколько людей в СССР знали, что в Гданьске все начиналось с того же, что в 1962 году произошло в Новочеркасске? Верил ли кто-либо всерьез, что советская бытовая реальность принципиально отличалась от несоветской? Мы, видевшие последние годы СССР, помним: нет, всерьез не верили. Иного мира не бывает, жизнь везде одинаково скорбна: чем им в США, в Англии, в Австралии приходится платить за то, что они имеют? Наверняка чем-то исключительно страшным и тяжким, лукавые измышления советских публицистов падали в благодатную почву. СССР был единственной реальностью — достоевское «уехал барин в Америку» воспринималось в основном как «на тот свет».

К середине 70-х все это превратилось в своеобразный милленаризм, даже стойкими топившийся в водке, — мир катится к неизбежной гибели, наша куцая свобода этого движения не остановит. Не так много счастья было в этой советской трудовой этике — от тоски по настоящему она спасала далеко не всех.

Стоит ли вспоминать чуть более веселый и лишь немногим более свободный мир мир советской науки? Там принцип «труд делает свободным» работал едва ли не с большей отдачей. Образ фанатичного бессребренника, ради тайн мироздания презревшего все обстоятельства, от последствий своей работы для внешнего мира до присвоения плодов своих трудов каким угодно начальством (редко кто в СССР мог подписать свою научную статью только именем истинного автора), находился в советском пантеоне на почетном месте. Могло ли быть иначе? Где-то, возможно, могло — ученые всю дорогу демонстрировали, что ограничиваться «свободой труда», как обычные трудящиеся, в своей Дубне и в академгородке они не собираются.

Но общий принцип советской трудовой этики — не добивайся ничего, что не положено тебе за твой труд и не связано с твоим трудом — работал и в науке. Любите СССР, ненавидьте СССР — но не смейте лезть не в свое дело. Только так можно защитить ту свободу, которую вы имеете. Андрей Сахаров воспринимался как «пограничный случай»: изобретатель водородной бомбы в глазах советских людей явно имел право на большее, чем «рядовые» свободы. Талант в целом был основанием для претензий на большую свободу, поэтому в стране всеобщего уравнения «богатство» артистов воспринималось иначе, нежели «богатство» партийных бонз. Однако и таланту есть свой предел — советская трудовая этика, создававшаяся и большим террором 1937 года, и послевоенными идеологическими кампаниями, и милицейским давлением 70-х, включила в себя идею ограничения свободы объемом заслуг. Это, конечно, уже далеко не «протестантская этика» Вебера — это идея согласия на неестественную социальную иерархию, учитывающую трудовой вклад каждого в общее дело нехотя и наравне с другими, воспринимавшимися в основном как несправедливыми, принципами. Избавление от всего этого даст лишь очень далекий коммунизм. В моем детстве дома о нем говорили неохотно, поскольку коммунизм, как я понимаю сейчас, воспринимался во многом как будущее исправление настоящего — позора, несправедливости и унижения — не думаю, что кто-то в СССР был абсолютно удовлетворен горькой «трудовой свободой». В настояших, а не пропагандистских разговорах о коммунизме было, право слово, что-то от инакомыслия — их вели вполголоса. Было ли это наивно? Да. Но это объяснимо.

Разумеется, советская трудовая этика являлась этикой работающих в социалистическом государстве — хотя в основе своей социалистическим или, по крайней мере, советским официальным принципам она была глухо враждебна, включения в себя на самом глубоком уровне марксистских элементов она не избежала. В мире с искаженной структурой цен, с официальной трудовой теорией стоимости, с декларируемой и реализуемой идеей «потолков» возможных заработков и с историческим, еще на раннесоветских дрожжах, презрением к богатству, которое не может быть праведным (это то немногое, в чем социалистическая и христианская доктрины совпадали, и корни советской трудовой этики, этики народа, бывшего христианским и не утратившего в культуре христианства, не могут не уходить в религию), воспринималась лишь «справедливость» оплаты честно сделанного труда — но обеспеченность была подозрительна. За все приходится платить — если труд есть смысл бытия, деньги не могут не рассматриваться как вторичное, неискреннее, в избытке — греховное. Честный советский человек поздних 70-х, который мог легко в лицо назвать партийного руководителя «бездельником» — уволят, так руки прокормят! — готов был честно заработать, но не был готов к поиску неравенства и конкуренции за неравенство. К 1984 году Оруэлла «нетрудовые доходы» имелись едва ли не у всех, но были на словах презираемы.

Разумеется, всему этому был отпущен срок. Советская власть продержалась столько времени почти исключительно за счет диссидентства «свободы в труде» и лишь в небольшой степени — за счет энтузиазма уверовавших в социалистическое будущее, однако крах ее был предопределен — эксперимент по созданию плановой экономики без частной собственности на средства производства был завершен с бесспорным результатом. Признаюсь, меня как человека родом из СССР всегда раздражал термин «капитализм» — какой смысл называть каким-либо термином обычный порядок вещей, нормальное течение жизни, естественный для цивилизации «общественный строй»? Это просто жизнь, обычная жизнь. Проблема лишь в том, что в этом мире очутилось несколько поколений советских людей из герметичной среды СССР — с тем наследием, которое они заработали в советской колбе. Эту нормальную жизнь, разумеется, большая часть населения ждала, когда ее возможность стала очевидна, с замиранием сердца и с надеждой.

Я не могу сказать, что дальнейшее стало победоносным шествием истинной свободы или, напротив, жесточайшим разочарованием. Однако одно можно констатировать: советская трудовая этика, носители которой в большинстве своем сочли унизительным менять ее на что-то новое (и в этом невозможно с ними не согласиться, не для того этой этикой руководствовались поколения, чтобы под давлением обстоятельств сознательно менять принципы, — не того ли от нас хотели и коммунисты?), со всеми ее достоинствами и недостатками никуда не делась. Мало того, как и в советские времена, именно она обеспечивала и продолжает обеспечивать само существование Российской Федерации. В ранние 90-е именно носители советской трудовой этики — очень редко ими были «красные директора», чаще — обычные рабочие и служащие — удерживали постсоветский мир от распада и окончательной деградации. Заслуг нового поколения, «новых русских», в его существовании и развитии до начала 2000-х не так много. Тем не менее, и в 1992 году, и в 1995-м, и в 1997-м считаться с такой вещью, как советская трудовая этика, было не принято — она считалась простительным пережитком прошлого, не более того. Лишь некоторые отголоски признания ее основанием российского общества можно разглядеть в реформах второй половины 90-х, в войне с невыплатами зарплат, в отдельных попытках реформирования социальной сферы. Список же того, что последние 20 лет демонстративно игнорировало эту этику, займет не одну страницу — любой человек среднего возраста заполнит обоснованными и неглупыми претензиями несколько листов.

Советской трудовой этике отказывали и отказывают в праве на существование и сейчас. По сути, она воспринимается как законный удел коммунистов и многочисленных партий власти: «Эти не бунтуют, если не злить, но, учтите, неблагодарны и вечно недовольны». Во многом это очень закономерный итог. В сослагательном наклонении история могла бы иметь и другой сценарий, но XX век Россией прожит так, как он прожит: недаром главным национальным событием остается всепобеждающее сопротивление иностранным оккупантам.

Cоветская же власть оказалась прочнее нацистской — и то, что она была вполне национальной, не делает ее народной. Но снисходить до «советских людей», воспринимать их как эксцесс покойной Степаниды Власьевны, или, напротив, подобно нынешнему правящему режиму, безудержно заигрывать с патерналистским компонентом этого мировоззрения — позорно. В «советской ностальгии», в яростном национализме, в имперском патриотизме нового поколения во многом видится именно эта невнимательность, а во многом — и нежелание думать о том, что на самом деле представляет из себя постсоветское общество и чем оно живет.

Все это — следствие очень поверхностного демократизма 90-х, обернувшегося антидемократизмом 2000-х: невозможно без последствий игнорировать жизненную позицию десятков миллионов людей. Уверен, большинство из них по-прежнему не видит принципиальной разницы между СССР и РФ. Во всяком случае, в презрительном игнорировании потуг любой новой власти с одновременным крайне осторожным отношением ко всему, что выходит за рамки гарантированной для советского времени «трудовой свободы» невозможно не замечать все той же искренней ненависти людей, которых не понимают уже почти 100 лет. Тем временем, это в первую очередь их страна: вряд ли я ошибаюсь, говоря, что это большинство. И это большинство недовольно.

Эта страна не против свободы — но она не будет терпеть неуважение к своему пониманию свободы, выработанному десятилетиями противостояния высокому давлению. Это неправильная свобода? Она такая, какая есть, она вряд ли в основе своей противоречит той свободе, о которой стремимся говорить мы. И уж тем более она не союзник авторитаризму: терпеть — да, уважать — много чести. Во всяком случае, эта свобода — самый принциальный враг всякого рода «социальных прогрессивных изменений» от имени власть предержащих, «общественных преобразований», «инновационных модернизаций» и всего арсенала социальной инженерии. Эта консервативность, подозрительность и принципиальность — то, чего нередко недостает более радикальным сторонникам экономической и политической свободы.

Наконец, еще не одно поколение жителей России останется приверженцем «советской трудовой этики» в том или ином виде — она наследуема. Попытка с презрением отказаться от всего советского скопом принесла уже довольно много всего такого, с чем лучше бы не сталкиваться. Лучше давайте разбираться, что это и как с этим жить. Во всяком случае, создать нового постсоветского человека, в котором не было бы этого простого человека советского, за 20 лет не удалось в России никому. Не нужно это обожествлять — это следует использовать во благо, при необходимости от этого следует защищаться. Но вряд ли осмысленно с этим воевать.