Дмитрий Бутрин / 3 марта

Лопата, фотокамера и другой глобус

Не смолкающие полтора года дискуссии об истинной сущности московского хипстера, начало которым положил главред «Афиши» Юрий Сапрыкин, мне всегда были близки, как индейцу близок вестерн. Проживая последние годы в Москве на Ивановской горке, где концентрация закатных, рассветных и прочих силуэтов церквей XVI–XIX века находится на уровне предельно возможном, я в любое время дня и ночи могу наблюдать не менее одного хипстера с массивной черной зеркалкой наперевес, снимающего аутентичные виды в пяти-шести типовых ракурсах. В хорошую погоду в Хохловском переулке их уже три-четыре, а летним утром в субботу они — устойчивое большинство.

Хотя они не всегда тихи и задумчивы, они меня раздражают. В их духовный мир я не лезу, хотя бы потому, что у самого рыло в пуху. Кто ж заставляет селиться в центре златоглавой, как не любовь к аутентике и колокольному звону? А зеркалка с длинным объективом — вот она, в углу, и то, что она покрыта пылью, только смягчающее обстоятельство, но не оправдание. Впрочем, есть и то, что, полагаю, делает черту между мной и вольным сословием более четкой, чем черта оседлости. Я знаю, что на самом деле они разглядывают в своих объективах, что им там видится. Никуда не годен хипстер, не мечтающий стать дауншифтером. В видоискателе, нацеленном на облезлые крыши бывших доходных домов, — пейзаж небывалый: это море, белый песок, бледный манговый сок и открытая карта Юго-Восточной Азии с вечнозеленой флорой и вечнопраздной фауной.

Меня, не скрою, этот взгляд на вещи злит не хуже, чем чиновники правительства Москвы. Горе тому, кто оторвет глаз от фотокамеры: ни слова не скажу, улица общая, но придавлю взглядом так, как не придавит лед с крыши. Как человек, последние 20 лет не мыслящий отпуска длиннее двух недель, я, скажем мягко, недолюбливаю социальные группы, для которых самореализация и работа не равны друг другу или по крайней мере существенно друг с другом не пересекаются. Человек — это то, что он делает, его размер — текущая величина, а не будущая глубина, стремление скрыться от повседневных забот в этой глубине поглубже — позорно, бежать за тридевять земель от необходимости сохранять и менять в нужную сторону окружающую действительность — недостойно. Но что взять с хипстера? С этими максимами на устах я возвращаюсь домой, чтобы предаваться той же невыдающейся лени, тому же поверхностному любопытству и тому же смакованию культурно-научных информационных сливок, стоимость которых со всеобщим распространением Интернета равна цене безлимитного доступа в сеть — $20–30 в месяц. Я лучше, чем они. Интересно, а почему? Не знаю.

Природа этой ненависти, весьма распространенной, действительно нуждается в исследовании. Интерпретация подобных эмоций, которые довольно-таки распространены в московском среднем классе, как обычной зависти, разумеется, верна процентов на 70. Пятьсот лет назад те же чувства, вероятно, испытывали в московском Белом городе местные кожевники, бондари и лавочники по отношению к каликам перехожим, поющим о красотах Киева и Афона, — вот холера, горбаться тут, пока птицы небесные смотрят на Индийское царство. Но завистью все объяснять, вероятно, невозможно — чему ж тут, если разобраться, завидовать?

Для значительной части моих знакомых инстинктивная нелюбовь к высококультурному безделью имеет и другую важную составляющую — специфическое отношение к труду как к источнику существования и одновременно его смыслу. Хороший тест — отношение среднего класса к повсеместно распространенному и даже определяющему в хипстерской среде тезису о существовании «офисного рабства», вырваться из которого в ненапряжную атмосферу Гоа, Бали или Камбоджи, а на худой конец — Брюсселя или даже глухой деревни в среднем течении Волги (желательно навсегда) — и есть смысл любой активности мыслящего человеческого существа. Любовь к рабочему месту, если это не иконописная мастерская, благотворительный фонд или фотостудия, а уж тем более к любому рабочему месту в среднем бизнесе, немыслима — в лучшем случае к нему именуемые «хипстерами» равнодушны, в худшем работу в страховой компании или в отделе продаж комьютерной фирмы скрывают. Идеал же свободного человека — фриланс, отсутствие обязательств перед кем-то и жизнь одним днем, жизнь сегодня.

И все это понятно, но самое интересное и сложно объяснимое в этом — неприязнь к такого рода свободе. Эта неприязнь — я ее действительно испытываю — и несправедлива, и иррациональна, и архаична, и, тем не менее, не вздорна. Полагаю, это в высшей степени советское чувство — огрызки этики отношения к труду, принятой среди значительной части населения СССР нормой и переданной нам по наследству. «Предками данная мудрость народная», если я правильно помню порядок слов в виршах.

Но расхожая формула «кто не работает, тот не ест» плохо оправдывает эти эмоции — по крайней мере, логика говорит, что тут она неприменима. Ни один дауншифтер, личинкой которого можно считать хипстера, в России не ест ничего, заработанного другими. Кого бы не поддерживало в стране «социальное государство», но во всяком случае молодым людям с высокодуховными лицами (определение Сапрыкина более точно, но и более оскорбительно — «на сложных щах») от налоговых благ перепадает исчезающе мало. Само по себе существование хипстеров, принужденных тяжелой судьбой трудиться в тех же офисах, что и все остальные, «меркантильному среднему классу на кредитных автомобилях» даже на руку. По крайней мере, они добровольно не создают толкотню вокруг кадровых лифтов, не интересуясь пошлой карьерой вообще.

Впрочем, скажем и больше. Конечно, культурные ценности хипстерства, от высоких познаний в аргентинском виноделии до хаотического краеведения, вряд ли достойны зависти. Но не может не вызывать уважения и стремление другого самостоятельно определять свое место в жизни вне зависимости от оценок общества. Не претендуя на чужой кусок пирога, эти люди создают достаточно много, чтобы ни от кого не зависеть. То, что целью трудоголика в итоге является та же независимость, хоть и в материальной форме, должно примирять их с другим идеалом свободы: для воплощения своей мечты о блаженных островах, где никто никому ничем не обязан, хипстеры работают, как правило, не меньше трудоголика. Вы работаете за машину, они — за отпуск. Все честно.

Да и истинно левые ценности московского хипстерства (найдите мне человека с Nikon около моего дома, который не был бы возмущен язвами капиталистического общества, делающими из него раба ипотеки!) московскими трудоголиками в целом разделяются. И для тех, и для других Евросоюз с его разумным соотношением комфорта и перераспределения есть общий консенсус, и в редком случае в московской кофейне и те и другие не сойдутся во мнении о том, что именно «дикий капитализм», что бы это не значило, является причиной гомерического разгула коррупции и вседозволенности среди власть имущих — как предпринимателей, так и чиновников (на всякий случай — мне эти мнения кажутся более чем спорными). Все это — обычные равновеликие друг другу люди, никто не лучше и не хуже других.

Тем не менее, взаимная классовая ненависть хипстеров и офисных самураев очевидна, как и презрение последних к тем, кто хотя бы в душе отказывается везти телегу, куда нужно. Всякий раз, заговорив об этом, чуть более старшее поколение всегда сообщит с ленинским прищуром: «А не люблю бездельников». При этом, парадоксально, из пресловутых хипстеров качественные предприниматели выходят даже чаще, чем из трудоголиков — из обезьяны человека сделал, видимо, не столько труд, сколько желание избежать излишнего труда и для этого что-нибудь изобрести. Карьеристы же капиталы стяжают в России нечасто, хотя, как правило, и неслучайно.

Далеко идущих политических выводов о том, что именно российский средний класс является социальной базой для ползучей реставрации советской власти в России, я бы не делал. Напротив, я полагаю, что фанатическая привязанность к работе для среднего класса в СССР была не формой конформизма, а формой отстранения от советских реалий, своеобразным массовым диссидентством, альтернативой мэйнстриму, предполагающему: «Они делают вид, что платят, мы делаем вид, что работаем». Качественная работа в СССР во многом была формой скрытого социального протеста: на самом деле, никакого капитализма не существует, существует нормальная жизнь, которая состоит из чьего-то оплачиваемого честного труда, а все остальное, от XIV съезда КПСС до реализации Продовольственной программы, — чушь, стоящая очень мало. И именно эта категория населения была единственной группой, которую власть в СССР боялась и старалась не раздражать без необходимости.

Распространенность советской трудовой этики не стоит ни недооценивать, ни переоценивать. Она не слишком исследована, хотя и в советской, и в постсоветской истории ее существование выглядит важным. Насколько я могу судить, в СССР она была уделом влиятельного, но массового меньшинства, предпочитающего делать свою работу максимально качественно, содержательно и без оглядки на ценные указания партийного руководства. В постсоветском мире на привычках этого большинства, до 2000-х чувствовавшего себя исключительно неприятно, держалось практически все, что могло держаться: многомесячные задержки зарплаты, немыслимые 10 лет спустя, тогда не вызывали ни массовых увольнений, ни крупных протестов —полагаю, именно по этой причине. Работа, которую необходимо кому-то делать, была для этих людей оправданием всему. По их счетам заплачено лишь частично и в мере, которая устроила лишь тех, кто и стал затем «средним классом», — в основном уже следующее поколение, которое было более успешно, чем его предшественники.

Для тех, кто привык к тому, что работа — это то, для чего мы существуем, сама мысль о том, чтобы работать ради будущего прекращения работы в отдыхе, не может не выглядеть странно. Добавлю, впрочем, что декларируемая дауншифтерами нелюбовь к растительному существованию на пляже и приязнь к хаотическому перемещению от одного тропического пейзажа к другому, отчасти, вероятно, — рудимент той же советской трудовой этики. Ненависть ко всему советскому отлично сочетается с невозможностью надолго принять горизонтальную позу под сенью пальмы: путешествие в отличие от пребывания в раю рассматривается как вид деятельности, а деятельность — это уже, слава Богу, не постыдная праздность.

Было бы исключительно бесстыдно выставлять себя идейным рыцарем кайла и лопаты, которому чужды идеалы хипстерства, безделья и духовных исканий на пустом месте. Все описанное выше — лишь крайняя реализация противоположных принципов, в реальности смешанных друг с другом в разных пропорциях во всех нас. К тому же, проблема скорее уходящая, чем актуальная — ресурс «советской трудовой этики», имеющей не только положительные, но и отрицательные стороны (любой постсоветский управляющий знает, что основное сопротивление любым разумным нововведениям в российских компаниях оказывается именно консервативными трудоголиками), исчерпывается. Фотографов на Ивановской горке становится из года в год все больше, а Гоа, говорят, уже и испортилось вконец, не дожидаясь моего официального дружественного визита в страну счастливых дураков. И, хотя постсоветские Острова Блаженных и в пределах России, и за ее пределами, будут множиться, как и объемы ипотечного рынка, желающих работать по 60–70 часов в неделю будет все меньше и меньше.

Но на наш век хватит поводов для спеси и самодовольства. Господа хипстеры! С этого ракурса этот дом в этом переулке снимали с начала 2010 года минимум 73 раза, 14 раз — при луне. Cкучно, вам хочется светлого, чистого, подлинного? Говорят, работа помогает.