Дмитрий Бутрин / 25 февраля

Общество уравненных возможностей

Среди прочих лозунгов сторонников «большого государства» лозунг «общества равных возможностей» — один из самых cильных, если не самый сильный. Первоначальный смысл этой идеи, входящей со второй половины XIX века в десятку самых известных всемирных банальностей, — противопоставление скромных возможностей «низших классов» в консервативном обществе Старого Света «стартовому равенству» для частного предпринимательства в Свете Новом. С тех пор исследования «социального неравенства» всех видов, от расового и гендерного до ресурсного и интеллектуального, меняли смысл лозунга так часто, что сейчас говорить об идее «равных возможностей» можно, лишь определив контекст. Тем более, что идея равных «возможностей» (ability) в большинстве языков настолько легко мешается с идеями равенства гражданских прав (civil rights), политических прав (political freedoms of the individual), а также равенства перед лицом закона (концепция natural justice, предполагающая независимость суда и равные процессуальные права всех участников процесса), что, вероятно, лишь юрист по достоинству может оценить хаос, который являет обсуждение «равенства» в устах большинства тех, кому эти концепции адресованы, — обычных граждан.

Мне в данном случае более всего интересна концепция «общества равных возможностей», к которой большинство современных государств пришло во второй половине XX века, — а именно, система воззрений на социальное неравенство, которому противостоит особая государственная политика. Идеи «свободы Нового Света», истинной демократии, где «стартовые возможности» для большинства граждан искуственно корректируются в сторону максимального уравнивания, — сложная, в глазах многих — противоестественная, но по-своему привлекательная конструкция. С одной стороны, с 1960-х, особенно в Европе, она вовсю заменяет собой идеологию, которой обосновывалось существование института налогообложения. Если ранее сбор налогов в размере, установленном демократическим большинством, оправдывался почти исключительно необходимостью принудительной оплаты государственных услуг (они, в свою очередь, сводились к поддержанию преимущественно гражданских прав — права на личную неприкосновенность, правосудие и защиту собственности), то позже идея налогового перераспределения превратилась в механизм обеспечения «социального мира», поддержки меньшинств, борьбы с социальным неравенством и расслоением.

Раскритиковать большую часть этих идей несложно: например, устойчивой корреляции между размером старейшего из «уравнительных» налогов, налога на наследство, и числом средних и крупных бизнесов, которые успешно передаются по наследству, не отмечается (даже с учетом того, что передача крупного бизнеса, как правило, уплатой этого налога в полной мере не сопровождается ни в одной стране мира — он все равно толком не наследуется), на «наследуемость бизнеса» настолько сильнее влияют другие факторы, что впору вообще поинтересоваться: а для каких нужд этот налог все же сохраняется в большей части обитаемого мира? Но идея «общества равных возможностей» намного шире, чем вопросы собственности, — именно за счет «смешения языков» в формулировках.

Например, права, поддерживаемые Всеобщей декларацией прав человека, условно можно поделить на три группы прав, различающихся по происхождению. Первую группу (права собственности, защиты здоровья, право на адекватное питание, свободу вероисповедания и морали, право на образование и сохранение семьи, защиту семейных ценностей, право выбора работы) можно не без оговорок и поправок возвести к гражданским правам. Вторая группа прав из Декларации — право на «адекватные стандарты потребления» и право на работу — достаточно очевидно заимствована из чисто социалистических доктрин. Наконец, третья группа — другой природы: это право social security (в общем случае — право на защиту от нищеты и ее последствий), право на получение «доли от всеобщего благосостояния», право на доступ к образованию и к плодам научного прогресса, право на социальную и медицинскую помощь. В отличие от двух предыдущих групп, права из последней группы в большей степени подходят под описание прав, дающих, в понимании современного государства, «равные стартовые возможности» для всех граждан, и реализуются именно для того, чтобы сгладить естественный и неестественный уровни неравенства в обществе. Какая бы правовая философия не господствовала в обществе XXI века, нельзя не согласиться с тем, что минимальный уровень потребления на уровне физиологического минимума, минимальная (в текущих условиях — экстренная) медицинская и социальная помощь, а тем более — равнодоступность среднего образования — и есть тот минимум, без которого «общество равных возможностей», как его не определяй, вроде бы не существует.

Для современной России эта тема, кстати, даже более актуальна, нежели для большинства крупных стран. Напомню, в нынешнем виде экономическое устройство РФ — набор институтов с всего лишь 20-летней историей, социальному устройству при этом даже меньше — 10–15 лет. «Второго поколения» новой России пока в основном не существует — консервация структуры социального неравенства в стране в самом разгаре, правила ее не устоялись, и пока еще общество не осознало того, что рано или поздно это произойдет. В части отраслей это, собственно, уже происходит — в первую очередь, в госуправлении, особенно квалифицированном. Полагаю, ни для кого не секрет, что действующая система юридического образования в России уже сейчас является механизмом воспроизводства власти семей судей, работников МВД, прокуратуры и судебных органов; получение соответствующего высшего образования для нечленов корпорации — задача крайне дорогостоящая и трудоемкая. С разным успехом процесс воспроизводства и сохранения в семьях того или иного вида власти идет везде, где он может идти, — и весьма скоро вопрос о том, что делать с консервирующимся социальным неравенством, будет основным вопросом во внутренней политике страны. Именно тогда одна из главных политических дискуссий в Берлине 2009 года перестанет быть для жителей Москвы причудой помешавшихся на социальном равенстве немцев. Напомню, сенат Берлина в прошлом году ограничил права городских гимназий (средние школы, практически гарантирующие доступ к последующему высшему образованию) на самостоятельный отбор учеников. C 2010 года 30–35% мест в гимназиях разыгрываются по принципу лотереи между всеми желающими школьниками вне зависимости от их учебных успехов. Предложения левых партий о запрете исключения «лотерейных» учеников из гимназий за неуспеваемость пока не прошли.

Не уверен, что рано или поздно в России не будут требовать «лотерейного» розыгрыша «бюджетных» мест в вузах. Но модификации системы ЕГЭ в 2010 году уже вплотную подходят к этой идее. Битвы же родителей за права обучения обычных школьников в «элитных» московских школах по «территориальному» принципу идут с середины 90-х не без успехов, хотя принцип «хороший район там, где хорошая школа», столь популярный в США, в столице России рынком недвижимости пока не овладел — все впереди.

Тем временем, образование, которое в отличие от здравоохранения намного сильнее акцентируется на идее преодоления будущего, а не текущего неравенства, — хороший пример для того, чтобы обсуждать не только светлые стороны относительно светлой идеи «равных возможностей». Современное общество все больше настраивается на принудительное предоставление всем своим подзащитным равных и стандартизированных прав, отказаться от которых семье почти невозможно. Черты «принудительности» равных прав вне образования наблюдаются в основном в здравоохранении (например, в виде запрета эвтаназии, лицензирования медицинской и фармацевтической деятельности, вакцинации и отчасти карантинных ограничений, элементов контроля за деторождением и «социально опасными» заболеваниями) и в социальной защите детей. Однако ничто не сравнится с чистотой принципа, заложенного во всеобщем среднем образовании, формальный отказ от которого в общем случае невозможен — равные стартовые возможности обеспечиваются любому ребенку школьного возраста вне зависимости от его желания и желания его родителей под угрозой административного и уголовного наказания.

Нет сомнений, что именно в этом случае сторонники «общества равных возможностей» руководствуются благими намерениями, и было бы странно думать иначе — есть резоны и для идеи всеобщей грамотности (довольно спорная в своих основах теория «человеческого капитала», несмотря на свою короткую историю, уже воспринимается как аксиоматичная), и для силового воздействия на семьи, протестующие против «обязательного всеобщего среднего», — поскольку образовательный уровень родителей может не дотягивать до понимания столь великой идеи, нелишне и власть употребить. В конце концов, знания еще никому не мешали — а в силу запрета детского труда и относительно позднего возраста совершеннолетия обществу в большинстве своем невозможно себе представить, чем некриминальным и полезным для себя может быть занят ребенок 6–17 лет, не посещающий среднюю школу.

Не буду даже обращаться к критике самой идеи школьного образования в современном виде. Достаточно сказать, что аргументы «против» существуют, и они, на мой взгляд, исключительно мало для своего уровня убедительности обсуждаются. Мои возражения против «общества равных возможностей» в этом аспекте выглядят более абстрактными, но иллюстрируют проблемы идеи «равных прав» в целом. Дело в том, что равный доступ к среднему образованию для всех столь же единообразно закрывает большую часть альтернативных возможностей социального успеха. «Гарантированный минимум» знаний об окружающем мире дает ключ от множества дверей, но уничтожает мотивации поиска способов взлететь над стенами, которые этими дверьми оснащены.

Человеческие истории, как и история человечества, сослагательного наклонения не приветствуют — поэтому нам неизвестны возможные судьбы людей, чье будущее было гарантировано обязательным образованием от падений и одновременно было надежно защищено от взлета. Тем не менее, примеры успеха тех, кто «выбился из колеи», хрестоматийны и многочисленны — даже если учесть, что в XX веке избежать колеи почти невозможно. Принцип «принудительного равенства возможностей» в условиях «информационного взрыва» будет играть в XXI веке все более и более важную роль в структурировании общества и консервации неравенства — государство в принципе не может предусмотреть более широкий спектр возможностей для индивидуума, нежели он может выбрать для себя сам.

Тем не менее, принципы обязательности образования, полагаю, будут ужесточаться — по крайней мере в России — потому, что на одного «гениального неуча», избежавшего 11–17 лет довольно бессмысленной «социализации» в системе образования в РФ, приходятся сотни «негениальных защищенных» детей. Впрочем, откуда мы знаем, что соотношение именно таково? Для того, чтобы понимать это более точно, необходимы прикидки, в современном «обществе уравненных возможностей» (этот термин был бы более корректен) признающиеся неприличными. Например, стоит по существу оценивать реальную полезность среднего образования и реальный ущерб, нанесенный ребенку в ходе его получения, — полагаю, при трезвом анализе мы будем иметь дело с данными, которые могли бы шокировать многих. По крайней мере в нынешнем виде система, на мой взгляд, бесполезна для сколь-нибудь твердого усвоения школьником 60–70% объема знаний, предоставляемых ему под угрозой насилия, — половина же оставшихся знаний может быть предоставлена большей части детей их родителями, без труда конкурирующими в этих занятиях с начальной школой. Подсчеты же того, в какой степени обогатят общество (в том числе и беднейших его членов) менее 1% «девиантов», которых защитит от давления необязательность школьного образования, вряд ли вообще возможно вести без скандала и обвинений в «социальном дарвинизме», хотя в данном случае речь идет даже не об индивидуальных правах в противовес «коллективным», а именно о той пользе для общества, которую может принести отказ от принудительной реализации идеи «общества уравненных возможностей» для тех, кого оно защищает. Практическая ценность таланта сушествует — чтобы это признать, хватит и двоешников Эйнштейна и Эдисона.

Опасность такого рода идей для сторонников всеобщего социального равенства очевидна — ущерб от «уравненных возможностей», имеющих лишь отдаленную связь с идеей равенства гражданских и политических прав в первозданном виде, практически табуирован для обсуждения (и не только в России) — ибо он существует. Однако, «социальный агностицизм» в этих вопросах — тактика страуса: рано или поздно негативные стороны идеи придется обсуждать и сопоставлять с ценностью «общества уравненных возможностей» как такового.

Избегать этого разговора не стоит и сейчас. Полагаю, даже в случае со «всеобщим средним» падение качества школьного образования и его статус в глазах государства есть явления, связанные друг с другом, и мы не слишком богаты, чтобы этого не замечать. Дискуссии о реформе школьного образования в России, намечающиеся на 2010 год, бессмысленны при этих умолчаниях. Вполне вероятно, что уже через 20 лет школьники, которым общество «всеобщим средним» оказывает сейчас благодеяние, будут относиться к тем, кто одарил их новыми «уравненными возможностями», без всякой благодарности. Они платят свою (и немалую) цену за заблуждения взрослых, но это только часть сделки, смысл которой станет для них известен лишь в отдаленном будущем.