Дмитрий Бутрин / 18 февраля

Инструментальное измерение свободы

На споре о том, становится в окружающей действительности больше государства или меньше, можно сорвать и десяток глоток. Наиболее жесткие и последовательные определения свободы (по крайней мере, экономической — а, учитывая, что «внеэкономическую деятельность» представить себе непросто, то и любой иной) предполагают «объем государства» и «объем свободы» в отдельно взятом обществе обратно зависимыми. Любые сопоставления двух обществ друг с другом, какие исходные допущения не соглашались бы принимать оппоненты как базовые, неизменно заканчиваются тем, что без завершения превратилось бы в драку, — то есть бесславно и безрезультатно. Тем не менее, это очень популярный в рядах среднего класса начала XXI века неолимпийский вид спорта. Более ли свободна Молдавия в сравнении с Микронезией? А Пенза — если сравнить ее с Джакартой?

Разумеется, в этих состязаниях есть прикладной смысл: экономическую свободу, как ее не определяй (хотя бы и как отсутствие несвободы), как правило, статистически достоверно распознают и приветствуют люди, безнадежно расходящиеся друг с другом в воззрениях на любой другой аспект бытия. И поскольку глобализация в этом веке если и не позволяет с легкостью выбирать себе место жительства на Земном шаре, то по крайней мере дает возможность представлять себе эмиграцию как нечто, что может случиться с тобой, — спорить об этом будут еще очень долго.

Экономическая свобода — признанная ценность даже в обществах, где большинство декларирует приверженность «жесткой руке». Редкий современный почитатель Иосифа Сталина скажет, что предоставление крестьянину 50-х возможности переехать из обрыдлого колхоза в общежитие лимитчиков при новостроящемся промышленном гиганте было преступлением Никиты Хрущева. Для этого нужно быть крайне последовательным сторонником учения Ленина–Сталина: большинство нынешних филокоммунистов все же исповедует синкретические варианты коммунистических вер, в которых свободе есть какое-то место. А значит, сравнение небессмысленно и для них: человек, в отличие от рыбы, ищет где лучше, подразумевая в числе прочего (и зачастую в конфликте с прочим) и большие «объемы свобод» — что бы это не значило.

Проблема же измерения «объема свобод» — очевидно та же проблема, что и сложение полезностей в экономической теории: идея «кривой безразличия» здесь, вероятно, даже более применима, нежели в иных частях теории, но так же не дает верного способа «измерить объем свободы» на практике и уж тем более сравнить по этому показателю Тарусу и Тьмутаракань. Только горбом!

Тому, для кого это актуально, — предлагаю двигаться по интуитивно ощущаемому градиенту, меня же интересует другое. Современное государство, по крайней мере на стыке XX и XXI века, как принято считать, расширяется в сравнении с ситуацией начала XX века. Хрестоматийной качественной оценкой такого расширения является увеличение за сто лет доли госрасходов в ВВП крупнейших экономик мира с 4–5% до 30% и выше. Но стоит принимать во внимание, что макроэкономические агрегаты и свобода — категории из разных понятийных групп. Учитывая же, что характер взаимоотношений общества и государства весь XX век непрерывно менялся со скоростью, немыслимой во всех остальных исторических периодах, несложно прийти в растерянность. Небольшое по объемам физического присутствия в экономике государство, встроенное в негосударственные институты, довольно легко реализует любые запреты на человеческую деятельность даже без угрозы прямого насилия — интуитивно понятно, что ощущение «объема свободы» в такой стране будет принципиально иным, нежели в стране с гигантским по оборотам государством, отделенным от остального общества или по крайней мере не умеющим эффективно с ним договариваться о совместных репрессиях. Последнее, как мне кажется, — приблизительное описание российской ситуации в сравнении с успешными с точки зрения устойчивого экономического роста странами Юго-Восточной Азии, у которых Россия в последние годы вознамерилась брать пример.

И даже если межстрановые сравнения — дело пустое (на деле, разумеется, любые сравнения здесь бессмысленны — речь идет о сугубо субъективных ценностях), то поиск ответа на вопрос «больше стало свободы или меньше?» — неизбежен. И здесь опять же важнейшим фактором успеха в дискуссии является состояние глотки. По крайней мере, мне не приходилось участвовать в беседах, где подробная аргументация ответов на вопрос, больше ли стало экономической свободы в России с 1999 по 2009 год, не сводилась бы к вопросам квазирелигиозной веры или к искусству ярких, но пустых по сути доводов. Индексы Freedom House или Doing Business создаются ради решения прикладных задач — но сами по себе на вопрос об «объемах свободы» в России не отвечают.

Но какой-то ответ на вопрос «куда мы катимся? / куда все движется? / куды бечь? / где тренд?» все же необходимо искать для любого, кто интересуется собственным будущим. Без него немыслимо никакое политическое рассуждение. Если «объемы свобод» принципиально неизмеримы и невозможно определить, что происходит в стране — улучшение или ухудшение ситуации со свободами, то как, например, можно участвовать в каких-либо выборах и голосовать за ту или иную политическую программу претендента, не имея возможности сравнить: то, что он предлагает, — это продвижение к свободе или «дорога к рабству»? Его намерения находятся в русле того, что происходит, или предполагают создание препятствий на пути в светлое будущее (или по дороге в ад)? Спасибо Владимиру Путину и Дмитрию Медведеву, население Российской Федерации пока может воспринимать эти вопросы как надуманные: выбирать толком не приходится.

Если невозможно достоверное определение тренда, то, вероятно, стоит рассматривать ситуацию с другой стороны. Особенно это важно для сторонников концепции «минимального государства»: в отличие от идей безгосударственного общества, минархистам вдвойне сложно. Мало того, что нужно защитить «оптимальный» (необходимо ведь предъявить и критерий оптимизации!) «объем государства» (хрестоматийный сферический конь в вакууме), необходимо еще и определить, что с этим «объемом» происходит сейчас — как соотносится текущий «объем» с предполагаемым «оптимумом». Не ввязываясь в дебри ветвящихся деревьев определений, и те и другие могут наблюдать за тем, как ведет себя госаппарат, которому приходится уклоняться от применения насилия в отношении кого-то, кто уже пользуется некими свободами. Хотя бы по техническим причинам: ресурс насилия у государства конечен, его применение необходимо планировать. Вторжение в сферу частных интересов для него небесплатно — хотя оплачиваем эти операции налогами, разумеется, мы.

Если реальности становится больше, то, очевидно, государство в отдельных случаях имеет возможность расширять свой «объем» в появившемся пространстве, не сокращая объем используемых свобод ни одного члена общества — этими свободами никто не воспользовался, они не были востребованы, члены общества предпочли иные возможности. Для сторонника неограниченной свободы происходящее — во всяком случае менее опасное расширение государства, чем ограничение востребованных свобод. Для сторонника минимального государства это в ряде случаев — легитимная и необходимая обществу коррекция «объемов государства» до оптимального размера.

Не вдаваясь в эти споры (очевидно, что на практике и те и другие вынуждены иметь дело не с минимальным государством, а пока с довольно-таки гипертрофированным — иначе неясно, чего ради государствам весь XX век требовалось ограничивать и «направлять в нужное русло» работу негосударственного сектора, который, как правило, этого у государства не просил), я пользуюсь простым наблюдением. Как правило, всякий раз государственные структуры вынуждены сопровождать свои действия некоторыми комментариями — заявлениями программного свойства, «информационным сопровождением», пропагандой и агитацией. Как правило, объемы государственной пропаганды тем больше, чем сильнее ожидаемое и наблюдаемое сопротивление негосударственного сектора реализуемому государственными мужами замыслу. Чем более бессмысленно и потенциально вредоносно для общества действие — тем больше рекламного госшума в информационных каналах. Его, в отличие от свободы, вероятно, можно измерить в «условных политических децибеллах», или, с поправкой на российскую действительность, в эрнстах.

Напротив, чем более востребованы действия государства кем-либо за его пределами, тем менее очевидна угроза «объемам свободы». Как правило, это никому не нужно. Мнение присяжных политтехнологов о том, что всякое действие государства, будь оно разумно или неразумно, следует сопровождать воем не менее чем в 450 эрнст, я склонен оправдывать только их эмпирическим знанием: 10 эрнст примерно соответствуют $3–4 млн суммарного PR-бюджета, в военное время соотношение может быть и лучшим. Но, сколь бы не выше всяких похвал было настоящее России, а рептильные фонды ограничены. Поэтому при прочих равных информационный шум по программе внедрения в РФ ювенальной юстиции составит предельно 6–7 эрнст в 2010–2012 годах, тогда как акустическая поддержка реформы профессионального технического образования в тот же период не превысит 0,7–0,8 эрнст, ибо ожидаемое сопротивление среды меньше.

Разумеется, это лишь предположение, да к тому же и издевательское. Тем не менее, мне оно исправно служит: всякий раз, когда некая государственная идея сопровождается истошным стуком половниками во всю алюминиевую посуду, имеющуюся в столовых зданий на Старой и Новой площадях, жди какой-нибудь дряни эксклюзивной и выдающейся. Конечно, здесь приходится исходить и из гипотезы об эффективности кремлевских способов прогнозирования потенциального протеста (там, случается, бывают ошибки), и из существования у власти иррациональных предпочтений в госпропаганде (есть и любимые темы, в связи с которыми заведомо орут громче, чем в связи со всеми остальными), и просто из компетентности операторов пропагандистской шумовой машинки (по некоторым темам она орет тише именно потому, что не знает, что именно орать, — а спросить не у кого).

Тем не менее, относительно спокойно и тихо, на уровне 0,05–0,1 эрнст и ниже, в России реализуются государством программы, которые интуитивно оцениваемому объему экономических свобод напрямую ущерба не наносят. На этом основании я готов предполагать, что введение в РФ госрегулирования на безнадежно искореженном государствами всего мира в течение как минимум 90 последних лет рынке лекарственных средств все же менее опасно, нежели недавно принятый «Закон о торговле». А грядущая полуреформа здравоохранения в РФ потенциально менее опасна для общества, чем «инновационная модернизация» Дмитрия Медведева. При этом плохо и приблизительно сформулированные программы, несущие в себе потенциально самую большую угрозу экономическим свободам, автоматически сопровождаются госпропагандой по нормативу не менее 4–5 эрнст в год. Возможно, в Администрации президента полагают, что громкость ора способствует кристаллизации идей, но я полагаю, что дело не столько в этом, сколько в своеобразном бихевиоризме, поставленном на службу Родине. Так неуверенность пытаются преодолеть воодушевлением и сплоченностью рядов. В этом смысле легко объяснима мощь госпропаганды в отношении угрозы НАТО и «козней вашингтонского обкома» на уровне не менее 2 килоэрнст в год: нужно же чем-то преодолевать непонимание реальных причинно-следственных связей в мире внешней политики? Мы жмем на все кнопки перезагрузки, а оно куражится: давайте же споем что-нибудь вместе, чтобы было не так страшно.

В этом свете некоторое ослабление совокупного шума вокруг проектов нашего президента не может не радовать. Шумят отчетливо поменьше, даже с учетом кризисного и конъюнктурно-антикоррупционного сжатия откатно-распильной массы в РФ. Но, впрочем, все эти наблюдения, конечно, должны проходить по графе «народные приметы». Никакое гадание на госпропаганде и шаманское в основном «измерение уровня свобод» не заменят содержательного анализа правительственных инициатив с точки зрения интересов тех или иных групп населения страны. А такой анализ прямо противоположен по смыслу «измерению свободы в целом». В неискаженном мире именно это и есть — политика. Остальное же — гадание по дрожанию ресниц первого лица.