Дмитрий Бутрин / 11 февраля

Глобальная нормализация
общественной температуры

Наиболее любопытное в том, что происходит сейчас вокруг гипотезы антропогенного глобального воздействия (АГВ), — это не научная и не политическая стороны дела, а наглядная демонстрация порочности представления о возможности управлять общественными стереотипами, связанными с понятием «авторитета», будь он научный, политический или моральный. Хотя сам по себе «климатгейт» по крайней мере на несколько лет вперед избавил крупнейшие экономики мира от весьма спорной необходимости потратить до 2030 года многие сотни миллиардов долларов, изъятых у налогоплательщиков, на часто не менее спорные «зеленые» мероприятия в национальных и иностранных экономиках, цена вопроса немного выше. Именно на примере АГВ впервые может быть продемонстрирована иллюзорность надежд политического мира, что в связи с «информационным взрывом» возникнет совершенно новая и, казалось бы, абсолютно надежная возможность управлять общественным мнением. А это стоит намного дороже. То, как реагирует на тему «глобального потепления» глобальное общество, позволяет предположить, что соображения философов и политологов о грядущей «информационной диктатуре» правительств останутся не более чем предположениями — новый «информационный мир» оказывается на поверку ничем иным, как тем же миром, что и 40–50 лет назад, и правила игры в нем, соответственно, не изменились.

С научной точки зрения, и это стоит признать, «климатгейта» как опровержения гипотезы АГВ и «глобального потепления», вызванного АГВ, пока просто не состоялось. Гипотеза о существенном воздействии крупной промышленности, урбанизации и новых технологий в сельском и лесном хозяйстве на мировой климат как таковая не опровергнута — и после осени 2009 года климатологи всего мира разрабатывают эту гипотезу практически в той же формулировке, что и в 1985 году. По сути, ни опубликованая переписка ученых центра климатологии Университета Восточной Англии, ни выявленные Институтом экономического анализа Илларионова проблемы в методике обработки данных, которую использует группа ООН по глобальному потеплению IPCC, ни настоящий скандал вокруг данных о таянии ледников не могут считаться доказательством того, что АГВ в заявленных IPCC масштабах не существует (или существует). Мало того, на сегодняшний день нет нет ни прямых, ни косвенных доказательств того, что ученые-климатологи умышленно вводили в заблуждение общественность, манипулируя историческими данными о мировом климате. Подтверждено лишь несколько весьма неприятных для идеи «антропогенного глобального потепления» фактов — а именно, давление сторонников гипотезы АГВ на ее противников внутри научного сообщества, отсутствие в ряде случаев исходных данных, на которых основываются расчеты IPCC, произвольное и спорное использование тех или иных методов обработки данных климатологами, работающими на IPCC. Критики гипотезы АГВ даже не берутся утверждать, что IPCC неправа в своих расчетах: они всего лишь указывают на необходимость сплошной проверки данных за 1995–2008 годы и полагают, что эта проверка переведет гипотезу АГВ и/или «глобального потепления» как такового из разряда научного мэйнстрима в разряд теорий, требующих дальнейших исследований и дополнительных обоснований. В сухом остатке — не так уж и много: все, что удалось противникам гипотезы на научном поле, уместно выразить словосочетанием «усилить сомнения»: по крайней мере, в среде ученых, имеющих отношение к подобным исследованиям, «климатгейт» не произвел пока ничего похожего на революцию или разворот тренда. Возможно, причина этого — недостаток времени. Возможно — недостаток информации. Тем не менее, говорить о том, что АГВ — это гипотеза, которую требуется отправить в архив за явной недостоверностью, нет оснований ни у кого.

Примерно та же история с политиками, которые с середины 2000-х воспринимают идею борьбы с АГВ с невиданным энтузиазмом. Понятно, что провал конференции по глобальному потеплению COP15, прошедшей в Копенгагене в минувшем декабре, во многом был вызван именно «климатгейтом». Однако полностью объяснять «климатгейтом» провал Копенгагена невозможно: в конце концов, не договорились в Дании правительства стран ЕС, США и Китая, которые уже в начале 2010 года в той или иной форме подтвердили, что гипотезой АГВ так или иначе руководствоваться продолжают — по крайней мере, в ее наиболее расплывчатой и неопределенной форме.

Наиболее интересно, что происходило непосредственно после старта «климатгейта» с третьей (наряду с государством и наукой) составляющей «машины глобального потепления», какой она сложилась в момент составления под эгидой ООН Киотского протокола, — общественными настроениями. Именно в них еще буквально несколько месяцев назад не приходилось сомневаться: общественное мнение, по крайней мере, в большинстве стран мира, не только выражало опасения относительно «глобального потепления», но нередко и критиковало правительства за недостаточность предпринимаемых усилий по предотвращению этой неопределенной, но значительной угрозы. Именно в этой составляющей, в отличие от государственной, никто подвоха не видел: общественное мнение стандартно консервативнее мнения политических элит и научных кругов. И именно здесь прочнейшая постройка, кажется, рухнула. Нет, как таковая гипотеза АГВ и «глобального потепления» своих сторонников в широких народных массах, судя по данным социологов, не потеряла. Произошло нечто другое: интерес к «горячей» теме, остовавшийся в течение нескольких последних лет неизменным, мгновенно упал. Даже в России, где идея АГВ начала приобретать массовых сторонников не ранее 2005 года, после старта «климатгейта» интерес мгновенно испарился — с той же скоростью, с которой испарялась ликвидность в банковской системе осенью 2009 года, счет можно было вести на дни. Из «глобального потепления», остававшегося в эти месяцы темой № 1 для значительной части СМИ, сейчас не выжмешь почти ничего: разбирательства в Университете Пенсильвании вокруг Майкла Манна, пока завершившиеся снятием с одного из лидеров поддержки темы АГВ в научной среде большинства обвинений, медиа практически не заинтересовали. Странный, кажется, эффект — в мрачные пророчества адептов наиболее радикальных политических защитников идеи «спасения от глобального потепления», в общем-то, верит почти столько же людей, сколько и раньше. Вот только спасением они теперь отчего-то почти не интересуются — там, где ранее бушевал алармизм, воцарился стандартный скепсис: «Мы все умрем? Ну, хорошо. Будем все умирать — приходите, выпьем напоследок».

И, хотя никаких соображений с цифрами соцопросов по этому поводу еще нет (вряд ли стоит винить социологов в том, что они теряют интерес к теме, — социологи изучают общество, а оно интересоваться «потеплением» уже не очень хочет), именно с этим наследием «климатгейта» и стоит разбираться. Куда уехал климатический цирк, куда девалось нерушимое единство власти, науки и народа в этом щекотливом вопросе?

Мне очень не хотелось бы ошибаться, однако моя гипотеза будет крайне оптимистичной: случай «климатгейта» показывает, что вопреки всем предположениям общественное мнение в XXI веке, в отличие от его первых годов, не будет демонстрировать «гиперлояльности» и «гиперсолидарности» по отношению к «власти» в широком понимании этого слова (а общественное мнение, кажется, явно склонно причислять сюда и ученых — в XX веке они в массовом порядке переходили под крыло государства не только в России). Предположения о «гиперлояльности» строились на неплохо подтверждающихся в последние годы гипотезах о возможности быстрой и эффективной манипуляции общественным мнением в связи с появлением новых каналов коммуникации. Первые годы «информационного общества» с его невиданной ранее свободой и дешевизной агитации в Интернете, с возросшей доступностью информационных каналов и склонностью массового пользователя к потреблению качественно «упакованной» информации, с выглядящей очевидной деатомизацией общества и ростом популярности общения и информационного обмена как времяпровождения подпитывали надежды политиков на облегчение условий своей работы. Именно тогда правительство России почти свихнулось на идее противодействия «оранжевой революции», именно тогда соображения об «экономике знаний» стали мэйстримом, именно тогда возродились надежды левых и социалистических течений во всем мире на первый за последние 50–60 лет реванш в политической сфере. В действительности, говоря об «информационной революции», многие имели в виду и «революцию» с оцифрованным Че Геварой на интернет-баннерах. Последний раз в истории распространение левосоциалистических идеологий в крупных экономиках мира стоило на порядок дороже, и возможность «последнего рывка к мировому социализму» дискутировалась более чем серьезно. Не нужна кропотливая многолетняя работа с профсоюзными движениями, не нужны годы политической борьбы и оттачивание доктрин — слоганы новой власти напишут пользователи социальных сетей, они же создадут сетевые во всех смыслах структуры, а доблестные красные хакеры-энтузиасты DDoS-атаками на боевых PC сметут остатки присутствия капитализма в будущей свободной сети, где нет места эксплуатации человека человеком сверх меры.

Магия «информационного взрыва», который через контроль каналов коммуникации позволит осведомленному и просвещенному государству мобилизовать наконец членов подопечного общества на построение более безопасного, более управляемого и более предсказуемого мира, разумеется, не могла не захватить политиков. Дело даже не столько в управляемости — впервые с 70-х годов у государств всего мира вроде бы появилась возможность, по крайней мере в общенациональных проектах, вести с обществом, все более и более доверяющим открытым каналам коммуникации, плодотворный диалог. Появление в России президента-блоггера Дмитрия Медведева — лишь эпизод в этой глобальном информационном слиянии, которое вот-вот должно было грянуть. И общество, отметим, вроде бы прекрасно реагировало на «медийные» темы, послушно обсуждая «национальную повестку дня» в том виде, в котором ее предполагали обсуждать соответствующие медиа-консультанты «белых домов» всех калибров. По крайней мере, история с «глобальным потеплением» разыгрывалась как по нотам, Киотский протокол подписали почти без серьезных общественных дискуссий, и немногочисленные протесты никто толком даже не обсуждал: консенсус по факту АГВ и по сей день считается у многих активистов борьбы с «глобальным потеплением» достигнутым и неоспоримым.

Впрочем, кознями крупных нефтяных корпораций внезапное падение интереса к модной теме объяснить уже невозможно. Я скорее склонен был бы верить тому, что именно на стыке XX и XXI веков «информационный взрыв» привел к «информационной растерянности» общества, искавшего во всем мире «сильные ориентиры» в море доступной информации, обратившемся океанами. Однако «взрыв» и адаптация к его последствиям продолжается — поэтому в определенный момент критичное отношение к «упакованной» информации не заставило себя ждать. В случае с «климатгейтом», если я прав, случилось то же, что и с большинством модных поветрий предыдущего «урбанизационного взрыва» 20–50-х годов XX века, также сопровождавшегося «взрывом информационным». Гипотеза, ранее выглядевшая неоспоримо верной из-за массированной пропаганды своих сторонников, как это происходило и 100, и 200 лет назад, наконец обросла всем, что полагается солидной гипотезе, — в первую очередь, оппонирующим сообществом и содержательной критикой, которую ранее из-за воплей энтузиастов «новой информационной общности» было слышно довольно плохо. В этот момент из мечты о дивном новом мире она превратилась в то, чем ей и следует быть в мире старом и добром — в предположение, обсуждение которого обществом строится по привычной модели. Новейший гаджет оказался обычной проблемой — из которой мировую мечту, программу построения нового мира, всемирную панацею от всех бед вырастить так же сложно, как из банального мобильного телефона или кофейни Starbucks.

По крайней мере, это не то, из-за чего стоит убиваться — в сравнении с истинными ценностями — смертью, любовью, кино и футболом. «Климатгейту» стоило случиться хотя бы для того, чтобы показать: даже информационный мир остается тем же, чем был. Довольно комфортным, на мой вкус, местом, если не считать климата в России.