Дмитрий Бутрин / 2 февраля

Три левиафанчика

Последовательно отстаивать в России идеи свободы действительно сложнее, нежели в большинстве стран мира. Те, кто относительно внимательно следят за текущей деятельностью российского государственного аппарата, вряд ли будут опровергать тот факт, что в его лице мы имеем не одно, а одновременно три государства с принципиально разными идеологиями, пока без видимых сложностей уживающихся в одном. Каждая из трех относительно равноправных государственных идеологий может стать основанием для того или иного проекта власти Российской Федерации и всякого представителя этой власти. И, поскольку отделение власти от общества в стране — очевидно, явление временное вне зависимости от того, куда вывезет кривая, всякий раз имеет смысл точно определять, какая именно доктрина развивается в рамках обсуждаемого проекта — хотя бы потому, что смысл предполагаемого вмешательства государства в дела общества во всех трех случаях различен, и запутаться в этих материях — дело несложное.

Например, в минувшую пятницу чтение и осмысление поручений президента Дмитрия Медведева премьер-министру Владимиру Путину по вопросам реформы системы социальной помощи в РФ, на которые уходит обычно от силы три минуты, заняло у меня не менее часа. С одной стороны, президентское поручение выглядело просто, с другой — очень необычно: Дмитрий Медведев потребовал от правительства к 1 января 2011 года подготовить список предложений о реформе системы социальной поддержки малоимущего населения, предполагающей в ближайшей перспективе отказ от «категориального» принципа выплаты государственных пособий и переход к адресной социальной помощи «на основе социального контракта».

Итак, труба трубит строфу из похоронного марша. Кремлевский департамент информации чрезвычайно редко несет отсебятину, и, если уж произнесен термин «социальный контракт», то «социальный контракт», скорее всего, и имеется в виду. А, учитывая, что Александр Аузан, один из главных популяризаторов этого термина в Кремле, употребляет его как синоним более привычного термина «общественный договор», можно предполагать, какие ветры дуют нынче вокруг Боровицкой башни. Вряд ли Дмитрий Медведев перечитал «Два трактата о государственном правлении» Джона Локка — дай Бог, чтобы руки дошли до его же более коротких «Трех писем о веротерпимости», где Локк призывает разумного правителя оставить задачу насаждения нравственности в обществе церковным институтам.

В версию Томаса Гоббса с его «Левиафаном» тоже верится с трудом — социальная физика Гоббса, конечно, может быть близка президенту Медведеву, однако вряд ли глава государства так вот прямо призывает главу правительства в вопросах адресной социальной помощи отбирать у граждан «естественные права» в обмен на социальную адресную помощь в рамках виртуального «общественного договора». С одной стороны, человек, читавший Гоббса, равно как и вообще что-нибудь читавший про подобные материи, понимает, что «общественный договор» или «социальный контракт» — не юридически обязывающий документ, на основе которого Владимир Путин и его подчиненные могли бы строить современную концепцию социальной помощи малоимущим, а, скорее, схематическое описание взаимодействия власти и общества и взаимное влияние их ожиданий друг на друга.

В Руссо с его версией «общественного договора» также верится плохо — скорее уж поверишь в Иммануила Канта с «Метафизикой нравов» и статьями о принуждении к вечному миру. Но напрашивается и ответ Владимира Путина — не Герберт Спенсер нужен России, а Иоганн Готлиб Фихте и его философия права. Тем более что «эфоры» Фихте, не имеющие прямой власти, но посредничающие между госаппаратом и народом структуры общественно-государственной безопасности, — один в один Федеральная служба безопасности РФ.

Впрочем, я, вероятно, злоупотребляю вашим терпением. Признаю, что не в силах вообразить диалог с цитированием вышеупомянутых авторов на еженедельной закрытой встрече Путина и Медведева. Скорее, они играют там в карты на газовые скважины. Но что-то ведь я должен думать о том, как эта «адресная социальная помощь» должна изобретаться Владимиром Путиным в рамках «социального контракта». Каким-то образом Владимир Путин должен это расшифровывать, и уж, вероятно, он-то знает?

Хочется, конечно, верить, что под теорией «социального контракта» Дмитрий Медведев и Владимир Путин подразумевают что-то относительно свежее. Например, «Исчисление согласия» Джеймса Бьюкенена и Гордона Таллока (1962) и вообще работы «школы общественного выбора». Во-первых, базовые постулаты этой работы (двухуровневый социальный контракт — на незыблемом конституционном и вариативном постконституционном уровне, признание политических прав бюрократии как отдельной социальной группы и ограничение ее возможностей для общественного блага, сокращение численности госаппарата и моральные стимулы для его функционирования, политическое требование сбалансированного бюджета) видны во многих последних инициативах Дмитрия Медведева. Во-вторых, преимущественно косвенное влияние нобелевского лауреата Бьюкенена, особенно более поздних его работ, посвященных общественным благам и ограничению власти государства, на просвещенную часть российской бюрократии отрицать невозможно. Многие удивятся, но популярные в Европе упреки в адрес Бьюкенена в «американизации» понимания общественных процессов неизвестны в мире в России, большинство хорошо образованных чиновников по крайней мере на словах видит условную «американскую» модель взаимоотношения власти и общества как единственно возможную цель реформ в РФ. В-третьих, оставьте же мне хотя бы толику романтики и надежды. Если соображения, отделяющие идеологию «школы общественного выбора» от идеологии экономической свободы, более или менее интересны и непреодолимой пропасти между ними, видимо, нет (хотя есть плохо разрешимые проблемы) — то что прикажете думать о Медведеве, указывающем Путину учитывать в разработке новых идей соцобеспечения «социальный контракт» прямо вот по Гоббсу?

Однако напрасно я недоумевал: никуда спешить не надо, все объяснят. Пока я рылся в сети в поисках приемлемой трактовки слов президента о «социальном контракте», пресс-службы Кремля и Минздрава, который, собственно, и отвечает в правительстве за разработку системы адресной социальной помощи, дали разъяснения. Отставить: ни Локка, ни Гоббса, ни Канта, ни Бьюкенена в виду не имелось. Под «социальным контрактом» имеется в виду не умозрительная система взаимоотношений государства и общества, а совершенно конкретный документ. Бумажный, с печатями.

Дело вот в чем. В 2003 году Еврокомиссия по гранту ЕС совместно с Минздравом разрабатывала в регионах пилотные проекты реформы системы социального обеспечения. Главным исполнителем проекта была французская консалтинговая группа Bernard Brunhes, довольно последовательно предлагавшая РФ попробовать в качестве целевой модели реформы французскую систему адресной социальной помощи. Отличается она от постсоветской принципиально: если России в наследие от СССР достался «категориальный принцип» такой помощи (помогают не конкретным людям, а категориям — например, ветеранам Великой Отечественной войны, одиноким матерям, больным диабетом, но всем и поровну), то во Франции с 50-х годов принят другой принцип. В его основе — определение «социального минимума» доходов, «социального стандарта» потребления и в целом некоей «социальной нормы» потребительского и социального поведения, за пределами которой физическое лицо рассматривается как потенциальная угроза обществу. Такому лицу в ряде случаев государство предлагает сделку — поток некоторых госблаг, приводящих уровень потребления его лично и его семьи к некоторому минимуму, в обмен на некоторые его обещания и действия. Например: отдать детей в школу, выучиться шить на швейной машинке на бесплатных курсах, вместо того, чтобы пить и болтаться без дела по городу, согласиться пойти работать, куда скажут. Грубо говоря, государство обязуется оплачивать «плохому» гражданину прожиточный минимум до тех пор, пока он по крайней мере формально «стоит на пути исправления»: это вроде бы дешевле, чем обеспечивать социальной поддержкой всех формально малоимущих.

С 2005 года наработки французов и специалистов из Финляндии под эгидой ЕС без лишнего шума тестировались в трех регионах РФ — Коми, Тульской и Ростовской областях — в гомеопатических дозах (в Туле, например, методика испытывалась на 51 малоимущей семье — да и эти, как я понял, уже являлись объектом благотворительности местной баптистской общины). Понятно, почему — «категориальная» система социальной помощи является столпом того, что в России считают «социальным государством». В понимании большинства оно должно быть основано на формальном равенстве: не «все инвалиды обеспечены одинаково», а «всем инвалидам нужно давать поровну». Мне неизвестно, в какой именно области термин «договор социальной адаптации» (юридически значимый договор) некорректно перевели как «социальный контракт», но именно этот вид документа, оказывается, Дмитрий Медведев и предлагает Владимиру Путину взять за основу.

В отличие от «социального контракта» в понимании социологов, «социальный контракт» как форма договора с собесом, которую с 2012 года предлагается распространить на всю страну (его внедрением уже заняты службы занятости, с 2010 года эксперимент с договорами социальной адаптации распространен еще на 10 регионов РФ и расширен в масштабах), — ария из совсем другой оперы. Увы, идеям экономической свободы она чужда намного больше. Это разработка из арсенала европейской социал-демократии и концепции «третьего пути» в социальном развитии. Тут пахнет никаким не Бьюкененом, а тем, что прусское государство, а за ним и большая часть европейских правительств в XIX–XX веках сделали из идеалистических мечтаний Фихте о государстве-наставнике. Например, речь идет об обязательном школьном образовании, подготовке военнообязанных и санитарно-эпидемических стандартах.

Это более чем важно: внедрение в российскую действительность идей социал-демократии под флагом «эффективного государства» в последние месяцы — едва ли не ведущий тренд в работе госаппарата. И, в отличие от «общественного договора» и «защищающего государства» по Бьюкенену–Таллоку, «государство всеобщего благосостояния» ЕС имеет в России и других сторонников, и, возможно, более мощную социальную базу. Во всяком случае, аргументы против первой доктрины неприменимы ко второй.

И хорошо, когда речь идет, как в нашем случае, о терминологической ошибке президентских референтов! Но, например, либеральная критика пенсионных мини-реформ 2010 года, построенных на том же принципе, что и бумажный «социальный контракт» (напомню, с 2010 года государство обязуется обеспечить всем пенсионерами доход на уровне «прожиточного минимума» доплатами к собственным доходам), в основном касалась именно идеологии «общественного договора», приписываемой правительству. Белый дом якобы накануне выборов 2012 года «покупает» пенсионеров ровно так, как описано у Гоббса, — блага в обмен на лояльность. Да если бы! Этот фокус вообще мало кому удается — и было бы странно, если бы на него рассчитывали в России. А вот много более опасный фокус с определением «социальных стандартов» потребления и постановка всего госрегулирования в экономике на достижение этой цели (в первую очередь, через повышение налогов и рост «социальной части» госаппарата) последние 20 лет загоняет в ловушку крупнейшие экономики ЕС, от Португалии до Греции, — и в это увлекательное путешествие государство в России собирается всякий раз, когда нефть стоит дороже $60 за баррель.

Впрочем, есть и третья доктрина, много более простая. Она предполагает, что президенту России, как и председателю правительства России, как и большинству его подчиненных, совершенно неважно не только осмысленное употребление слов, но и приемлемость или неприемлемость для населения той или иной модели взаимоотношений с государством. Какая, собственно, разница, отечественному левиафанчику — Фихте или Кант, Бьюкенен или Дуглас Норт с его неоптимальностью налоговых систем, «общественный договор» или «социальный контракт», Александр Аузан или патриарх Кирилл? Уж во всяком случае, вас не спросили, с кого делать жизнь. Ваше дело, в понимании правительства РФ, — писать заявления в собес, если жизнь приперла, и иски в суд, если что-то не нравится. И в этом смысле, конечно, третий левиафанчик будет покруче двух других. Рассуждения о несогласии с идеологиями «эффективного государства» и «социальной инженерии», разумеется, актуальны — если вы готовы добиваться для себя государства, видящего в обществе не пациента, а работодателя.