Дмитрий Бутрин

Новый год на свободе

Дмитрий Бутрин

Скоро, буквально на днях окрестности московских офисов огласятся теми же звуками, какими оглашали двор бурсы бурсаки в «Вие», отправляясь домой на рождественскую побывку. Календарный год имеет обыкновение начинаться каникулами, дающими возможность хотя бы на время прекратиться карьерному росту — что на государственной службе, что на частной. Не знаю, почему этот сюжет еще не приходил никому в голову — в России пока никто не сравнивал тяготы «офисного рабства» и «государевой службы».

Отдельно друг от друга эти концепции прекрасно развиты. «Офисное рабство» с его невыносимой однообразностью и формальной вовлеченностью в процесс принятия решений без реального участия в нем воспето в последние годы в сотнях псевдохудожественных произведений, где-то творчески, где-то буквально, а где-то самобытно, в порядке конвергенции культур, с перепевами соответствующего наследия США, ЕС и Японии 60–80-х годов. «Государева служба» как способ убийства ума и таланта в России пока описывается преимущественно в частных разговорах — правда, в терминах, почти неотличимых от своего корпоративного аналога. Однако сталкиваться с вариациями на тему «Кому на Руси жить хорошо» именно в этом аспекте мне пока не приходилось. Тем временем, например, для студента-выпускника 2009 года эта тема более чем актуальна: какое ярмо менее натирает шею, в каком стойле — корпоративном или государственном — слаще зеленый силос, из окна какого коровника более уныл вид и в каком из окон ярче вспыхнет рождественская звезда?

На первый взгляд, ответ очевиден: кто меньше жалуется, тому и легче жить. В рейтингах лучших работодателей 2009 года госкомпании, несмотря на всю их близость к сияющим престолам государственного маразма, уверенно теснят частные структуры. Объяснить это только большей, чем в частном секторе, возможностью неправедного обогащения, вряд ли возможно — все исследования, посвященные российской коррупции, демонстрируют, что степень коррумпированности представителей частного бизнеса в РФ не показательно ниже, чем в госсекторе. Конечно, было бы наивно предполагать, что введение в силу закона № 94, повествующего о правилах конкурсных госзакупок, именно в 2009 году позволило взятке на государственной службе сделаться более рискованной, чем корпоративному откату. Тем не менее, желающий украсть, как показывает практика, находит способ сделать это в любом секторе экономики. Вице-президенты компании средней руки и соответствующие им в неформальной табели о рангах замглавы департаментов федеральных ведомств в Москве в хорошей компании не различают ни чинов, ни мундиров, находя общий язык в течение каких-нибудь пятнадцать минут, чему общий уровень неправедного заработка и потребления — наилучший залог. Тем не менее, на прикованность к галерам и тяжесть весел жалуются ощутимо больше именно представители корпоративного сектора — госслужащие же и приравненные к ним если и изливают душу, то очень уж тихо. Впрочем, не все так просто: если известие о том, что частный работодатель не дает тебе уволиться угрозами реального и фантастического возмездия — курам на смех, то государственный работодатель в уходящем году, похоже, сделал это общим правилом: уйти и не стать «предателем» в госсекторе — проблема многих.

Конечно, продвижение технологий корпоративного управления в госсектор и перевод на «рыночные рельсы» бизнес-процессов в госмонополиях, ФГУПах и госкомпаниях делает вопрос о том, какой начальник большая сволочь, частный или государственный, более умозрительным, чем раньше. В самом деле, если «Газпром» за четверть века своего существования в статусе акционерного общества сохранил в себе значительную часть черт Министерства газовой промышленности, а в новосозданном Минэнерго задумываются о возможности разработки системы бонусов по итогам года, высчитываемых по формальным показателям, то много ли разницы в том, что написано в трудовой книжке, тем более — у узкого специалиста? К тому же деятельность компаний, особенно крупных, именно сейчас зарегулирована более чем полностью. Если душу государственного клерка в Росимуществе терзают лишь периодическими дополнениями во внутриминистерскую систему отчетности, то для его негосударственного собрата предусмотрена необходимость вести как минимум четыре вида отчетности — бухгалтерскую, налоговую, МСФО, управленческую. Конечно, есть пересечения, но никогда не полное дублирование, а есть ведь еще и учет таможенных операций, и полуофициальная «социальная отчетность», и многое другое. Нормы «бумажного» регулирования в государственном Росимуществе куда как менее жестки, чем в каком-нибудь ЛУКОЙЛе — но и само существование рабочего места для клерка в частном секторе чаще всего зависит не от функциональной потребности компании в нем, а от требований государства к частному бизнесу. Иными словами, во многом «офисное рабство» в частных компаниях и в России, и за ее пределами — отнюдь не продукт частной инициативы, а следствие государственного регулирования бизнеса. Тем не менее, госслужба переносится, по отзывам, чуть легче. Наконец, не объяснишь происходящее и специальным кадровым отбором на госслужбе, который теоретически мог бы дать министерствам и ведомствам сотрудников с особыми свойствами, ноющих и бунтующих статистически реже, чем офисные работники вольного выпаса, к коим и мне с коровьим вздохом приходится относить и себя. Все же узкий специалист и есть узкий специалист — недаром кадры в 2009 году перепрыгивали из сектора в сектор, как блохи с собаки на кошку и обратно, без видимого вреда для самоощущения.

Пожалуй, единственный аргумент, которого я добился от собеседников и того, и другого сегмента кадрового рынка, — это вопрос о субъекте, от которого исходит приказ. Принципы корпоративной культуры в России пока не прижились — редко в каких компаниях поутру поднимают корпоративный флаг, разучивают частный гимн и носят соответствующую занимаемому посту униформу, даже если эта униформа — подчеркнутая свобода в одежде. Именно поэтому, получив идиотское, на взгляд исполнителя, распоряжение, сотрудник частной компании обычно воспринимает его как частную инициативу конкретного идиота — руководителя того или иного звена. На госслужбе же причастость к общему делу, служению на благо государства позволяет считать всегда существующего автора инициативы лишь винтиком в механизме деперсонифицированного Государственного Аппарата.

Парадоксально, но один из базовых принципов экономики — выбор, лежащий в основе любого решения, может исходить только от индивидуума, но не от общности — на госслужбе, вообще говоря, объяснять никому не надо. Госслужащие, как это странно не звучит, много реже жалуются на глупость государства, чем наемные сотрудники частных компаний — на компанию. По крайней мере, «решение государства» в понимании госслужащих, с которыми мне приходилось иметь дело в 2009 году, всегда осознавалось как нечто принципиально иной природы, нежели «решение начальника» — нередко они просто противопоставлялись. Напротив, именно в компаниях, где, как правило, знают, что решение не принимается «общностью», нередки обобщения: «компания ведет себя аморально по отношению к сотрудникам» — на госслужбе формулировка «государство ведет себя аморально» почти невозможна, там все понимают, что категории «этики» и «морали» для «государства» — что для зулуса пионерская клятва.

Впрочем, следующего шага на госслужбе, как правило, не происходит — «государство» как особый вид сущности признается естественным и даже сверхъестественным всеми госслужащими. На эту сверхъестественность устремлений, целей и задач госслужащему легко свалить любую кажущуюся нелепость принятого неведомым начальником решения. Наконец, достаточно часто абстрактное «государство» заменяется более или менее существующим «законом». И тут уж никого не объедешь. Если задача сотрудника частной компании, как правило, — выполнить любым способом необходимый для получения зарплаты объем работ, то госслужащему предписано выполнить его, так же как правило, единственным возможным способом. Разница в деталях — но в них и прячется, как принято считать, враг рода человеческого: на службе разрешено все, что разрешено, на работе — все, что не запрещено.

Именно поэтому, наверное, для меня сено в частной кормушке слаще казенного. В частном бизнесе всякий договор в любом случае и во всех деталях будет исполняться в той мере, в которой этого желают обе стороны. Если в исполнении какого-то пункта договора не заинтересованы обе стороны, то нет третьей силы (кроме, разве что, того же государства), которая заставит их считать его действующим. Государственная служба в ее основе — договор еще и с несуществующим существом, не умеющим думать в человеческом понимании этого слова и поэтому требующим соответствия всем нюансам данных свыше установлений. Договорившийся с частным работодателем о невыполнении ненужных задач сотрудник — эффективный сотрудник. Обошедший ненужный закон чиновник — в какой-то степени преступник. С законом нельзя договориться: чтобы не ощущать себя разрушителем устоев, чиновнику необходимо пойти на высшее преступление — признать «государство» не существующим в том виде, в котором оно считается истоком всех и всяческих правил. Такие долго на госслужбе не выдерживают, остальным же гарантирован червь, точащий душу ежеминутно. Возможно, в борьбе с этим червем и достигается такое внешнее спокойствие.

Поэтому, сколь бы ни были спокойны госслужащие, покидающие казенный дом на каникулы, мне всегда жаль их более, чем толпы сотрудников частных компаний, неудержимым гвалтом отрицающих власть мирового капитала в ожидании вылета на Гоа в московском аэропорту. Не в том дело, кто громче жалуется. Важнее, кто имеет больше возможности что-то менять, вернувшись в новый год в Москву.

Впрочем, у меня есть и хорошая новость. Уже через несколько дней это на какое-то время станет совершенно неважно.

23 декабря 2009