Дмитрий Бутрин / 24 ноября

Слезинка ребенка и право быть пьяным

Некоторые вопросы и примеры плохи именно своей силой. Действительно, является ли самобытная культура ценностью, если она строится на высокой детской смертности? Даже если уточнить вопрос — вряд ли сохранение культуры ненцев и чукчей неизбежно требует этой самой высокой детской смертности прямо, вряд ли это его необходимое условие, — он никуда не исчезнет. Очевидно, что традиционный образ жизни — и не только в северных культурах, но и во всех остальных — разрушается в первую очередь увеличением продолжительности жизни населения. Например, образ жизни среднестатистического горожанина XXI века в России уже сейчас благодаря росту благосостояния и успехам медицины находится под смертельной угрозой. Быстрый рост числа здоровых и активных людей старшего возраста уже сейчас подрывает суть взаимоотношений родственников за пределами нуклеарной семьи, лишь 50 лет назад ставшей для России социальным стандартом в связи с урбанизацией. Говоря проще, вместо того, чтобы, как это заведено от века, бабушка содействовала дочери с ее успешной карьерой, помогая с внуками, она сама составляет дочери конкуренцию, продолжая собственную карьеру и вообще не стремясь вносить сколь-нибудь существенный вклад в существование порожденной ею самой ячейки общества. Попробовала бы она это сделать без живых йогуртов Danone, лекарств от Aventis и кинокомпании Universal, обеспечивающей ей досуг!

Хорошо нам обсуждать проблемы детской смертности на Ямале — в конце концов, жизнь ребенка — это общечеловеческая ценность. Формы выражения горя в разных культурах различаются, но и для ненца, и для американца, и для русского смерть ребенка — трагедия. Исчезновение же феномена большой семьи в XX веке — событие рядовое: ничьей жизни это, вроде бы, не угрожает. Для того, чтобы клеймить за недостойность гуманизм, систему взглядов, объявляющих человеческую жизнь высшей ценностью, нужно или слишком хорошо разбираться в предмете (в мере, позволяющей убеждать большинство, это вряд ли доступно даже выдающимся религиозным философам), или же — напротив, быть образцово бесчеловечным. Последнее предполагает исключительную степень асоциальности — Маяковский, чей лирический герой любил «смотреть, как умирают дети», эпатировал этой фразой читателя совершенно не ради развлечения, а ради убедительной демонстрации других тезисов. По крайней мере, лучше эпатировать словами, чем действием: асоциальный тип действительно задушил бы парочку младенцев ради урока бездушному обществу (и нет уверенности в том, что этого рано или поздно не случится — искусство не стоит на месте и ищет новых способов исследования своих истин), Маяковскому хватило фразы. Но и эта фраза кощунственна по отношению к тому, что не подлежит сомнению, — жизнь человека священна, ребенка — вдвойне священна, культуры, не поддерживающие этого тезиса, нежизнеспособны — даже они допускают детоубийство лишь как исключение, например, в культово-жертвенных целях, на войне и т.п., и никогда не героизируют.

Можно даже подсказать обстоятельство, разрушающее логику сторонников «традиционной культуры» в пользу снижения детской смертности. Человек от рождения в силу его принадлежности к человеческому роду не принадлежит к какой-либо культуре. Если на какой-либо территории существуют две культуры — одна из них не предусматривающая качественной медицины, другая — наоборот, налицо возможность конкуренции двух культур за человека. Права на новорожденного, будущего свободного человека, имеют обе культуры — он вправе выбирать, что ему ближе, общелиберальные принципы не позволяют ограничивать ненасильственные предпочтения индивидуума, русский может жить как ненец, ненец — как русский, этих прав, с некоторыми исключениями, никогда не ограничивали даже тоталитарные режимы.

Сам по себе младенец лишен возможности выбора — таким образом, выбор за него должно делать общество, исходя из его будущих ценностей, одинаковых и для ненцев, и для русских. Если жизнь ребенка — ценность, спасение его жизни (и, как побочный эффект, выбор им преимущественно русской культуры) — действие, которое идет в первую очередь на пользу именно ему, а не конкурирующим культурам. Далее можно обсуждать нюансы, например говорить об облегчении будущему подростку возможности «окончательного» выбора в пользу одной из двух культур, но в целом права ненецкого общества на него столь же эфемерны, сколь и права любого другого. Право на выход из общины не оспаривается свободными людьми, как и право на жизнь — повторюсь, это общечеловеческие ценности.

Подвергать сомнению их существование в действительности невозможно: они существуют в силу той же человеческой природы. Число их, в общем, ограничено более серьезно, нежели это декларируется в широкоизвестных документах, в том числе в Европейской конвенции о правах человека, тем не менее, набор «базовых ценностей», из комбинаций которых выводятся «основные права», очевиден: это право на жизнь, право собственности, право ненасильственной деятельности, право на неприменение к человеку насилия при ненарушении или отсутствии намерения нарушить первые три права третьих лиц (последнее с помощью передергивания дополняется: «и иных прав, установленных государствами»).

Пример с детской смертностью невозможно корректно разбирать именно в силу того, что право на жизнь в нем находится под непосредственной угрозой — любая же культура не рассчитана на противоречия в таких конструкциях, поскольку предлагает некоторое соотношение друг с другом всех трех прав, что-то вроде «иерархии прав».

Существование различающихся иерархий общечеловеческих ценностей в разных культурах проще демонстрировать на некрайних примерах. Примерно той же угрозе, что и в случая с детьми-ненцами, постоянно подвергается традиционная культура ряда финно-угорских народов Поволжья. Одним из ключевых компонентов национальной культуры удмуртов является самогоноварение — знаменитая в тех краях «кумышка», зерновой или молочный неочищенный самогон, в ряде случаев потребляемый в подогретом виде, с точки зрения любого медика являет собой наилучшее после фосфорных соединений испытание для здоровой печени. Удмуртская культура без кумышки, видимо, невозможна — по крайней мере, пять веков активнейшей борьбы русского государства с напитком, уменьшающим продолжительность жизни любого белкового тела, не привели ни к чему внятному. В числе испробованных методов была даже продажа напитка-конкурента, водки, по демпинговым ценам — удмурты-вотяки смиренно сообщали суду, что их традиции не позволяют пить напиток, не освященный их трудом и ритуалами. Влияние кумышки на национальную культуру удмуртов в последние два века невозможно недооценивать — по сути, это культура самоубийства. Дети детьми — но вправе ли русские соседи позволять таким же людям, как и они, методично убивать себя самогоном? Вопрос о том, вправе ли русские соседи убивать себя чуть медленнее фабричной выделки водкой, оставляю на закуску. И это — тот же самый вопрос, что и вопрос о ненецких детях. Культура употребления кумышки, что совершенно очевидно, в удмуртских селах впитывается и удмуртами-детьми: так много ли разницы в том, убивают ли их сразу, как кочующие с семьей по тундре ненцы, или постепенно, как удмурты, позволяющие детям быть наследниками собственной культуры.

Впрочем, если возвращаться к ненцам, для детей там имеют место быть и более экзотические возможности погибнуть, нежели вирус. Например, все более редким, но весьма ценным элементом ненецкой кухни является так называемый «копалхьэм». Это просто: туша оленя топится в сфагновом болоте и оставляется на 6-7 лет (а иногда и на 200 — блюдо это вечно и от выдержки становится лишь лучше), в процессе мясо превращается в то, что на языке патологоанатомов называется «жировоск». Далее замороженные ткани строгаются подобно строганине на тонкие полоски — и с острым соусом употребляется. Опасность та же, что и у японцев с рыбой фугу — если туша оленя повреждена, велика вероятность, что копалхьэм будет содержать некоторое количество трупного яда и быстродействующих нейротоксинов, плохо определимых на запах. Копалхьэм — важный элемент не только кухни, но и национальной солидарности ненцев, и институт, способствующий выживанию — блюдо принадлежит всем, заблудившийся в болоте голодающий ненец может вынуть труп оленя и съесть на свой страх и риск, главное — положить на его место такого же оленя, чтобы консерв ждал нового терпящего бедствие. Как на грех, места приготовления копалхьэм в болотах в 70-е годы принято было помечать ничем иным, как пионерскими галстуками, — куски ацетатного шелка, которые ненецкие дети получали в интернатах, не теряют цвета и не распадаются на морозе. Будете в болоте на Ямале — ищите, их много. Хотите, ужаснувшись, запретить — запретите японским детям видеть, как родители едят фугу. Риски сравнимы, место в национальной культуре схоже.

К счастью, если вернуться к менее ядовитой, но более социально опасной кумышке удмуртов, то выбор любой честный человек сделает в пользу национальной культуры — в противном случае буквальное следование примату общечеловеческих ценностей потребует строжайшего сухого закона не только для них, но и для русских. Впрочем, принцип запрета алкоголя в шариате, очевидно, действует наоборот — защищая национальные культуры от разрушения спиртом.

Всякая культура базируется на общечеловеческих ценностях. Но всякая культура отличается от другой характерным сочетанием этих ценностей друг с другом. Наверное не стоит записывать меня в сторонники «суверенной демократии». Всеобщая борьба за права человека, в том числе за право на жизнь, вполне законна и приемлема — десятки тысяч лет человеческой эволюции показали, что общества, отрицающие три базовых права — на жизнь, на собственность и на самореализацию, — нестабильны, а их культуры — обречены. В этом смысле борьба с культурами, прямо подвергающими какие-либо из фундаментальных прав массовым ограничениям, не только резонна, и представляет собой саму историю человеческой цивилизации. Однако здесь важно понимать, что права составляют систему, — как правило, подавляющее большинство современных конфликтов культур и цивилизаций — это борьба не столько за фундаментальные права человека, сколько за единственно верное сочетание этих прав друг с другом.

Вероятно, это ошибка: я сам признал бы справедливой в рамках борьбы с античеловечностью атаку лишь на общества, прямо (но не косвенно) нарушающие базовые права и одновременно препятствующие выходу из соответствующих общин. В остальных случаях стоит признать: если культура существует несколько тысячелетий и ее носители не стремятся ее отвергнуть или модифицировать, право семьи в ней смиряться с высокой смертностью, не исключая и детской — это ее право. Это и право ненецких оленеводов, и право мексиканских змееловов, и право русских алкоголиков.

Право же всех остальных — лишь влиять на них извне до тех пор, пока они не совершают прямого насилия в отношении своих ближних: тогда они в подавляющем большинстве случаев уничтожают и свою собственную культуру.

Определить специфические границы для политики в отношении чужих детей все же невозможно, не определяя того, что есть ребенок с позиции конкретной культуры. Если это с рождения полноправный человек, не имеющий технически возможности выбирать себе культуру самостоятельно, — выбор за него должны осуществлять институты двух обществ в (возможно, конфликтном) взаимодействии. Ни к одному из них, повторюсь, ребенок исходно по рождению не принадлежит. Если ребенок — собственность родителей до совершеннолетия, проблемы не существует.

Общечеловеческого ответа на вопрос нет, но от него, как и от других ключевых вопросов, все равно никуда не деться. Впрочем, ни ненцами, ни удмуртами, ни русскими он пока удовлетворительно не разрешен.