Дмитрий Бутрин / 27 октября

Невидимые несвободы

Не так просто найти предмет для продолжения темы о свободах, которые не замечаешь, которые, будучи предметом неоспариваемого консенсуса в обществе, вообще не воспринимаются как что-то, нуждающееся в обсуждении. Для каждого века этот набор вольностей свой — для нас невозможно сейчас серьезное обсуждение свободы выбора внешнего вида, хотя, уверяю, еще 80 лет назад не только в присутственно месте в СССР, а и во вполне свободной, но провинциальной предвоенной Латвии степень свободы в одежде, не вызывающая общественной обструкции, а то и вызова полиции, от которой требовалось бы пресечь нарушение общественного порядка, показалась бы нам необъяснимо малой. Впрочем, если это еще объяснимо, то популярные в XIX веке во вполне толерантных обществах обвинения экзальтированных по тамошним меркам писателей, а тем более редких женщин-публицистов, в «порнографичности» , привели бы нынешнюю публику в ступор: о чем это? Как же, уже написан «Вертер»! Да, но еще не было ни Золя, ни Мопассана, ни тем более Ницше — да и Достоевскому не то чтобы совсем не доставалось за непристойное «обнажение чувств». Число «невидимых несвобод» в обществе всегда не меньше, чем «невидимых свобод» — сотворение культуры есть процесс не только творчества, но и ее ограничения.

Всякому человеку хотелось бы, чтобы «невидимых несвобод», соответствующих его представлению о должном, имелось бы как можно больше. Добавлю к списку еще одну: я бы был крайне признателен человеку или организации, которые эффективно боролись бы с совестливостью российских граждан, просыпающейся всякий раз поздней осенью. Всякий раз, когда воспоминания о лете еще сильнее ветра, панибратски забирающегося под воротник, и «демисезонность», популярная советская характеристика для не подходящей ни к какому времени года одежде, берет верх над самоощущением, противоестественное желание инициировать поправки в Трудовой кодекс РФ захватывает меня целиком. Я бы сформулировал их так: «Лицо, появляющееся на рабочем месте с острыми симптомами простудного заболевания, равно как и лицо, своим решением вызвавшее появление такого лица на рабочем месте, подлежат безусловному увольнению в последующие 24 часа без прав на выходное пособие с соответствующей отметкой в трудовой книжке».

Причины очевидны. Я чрезвычайно лояльно отношусь к той части культурного наследия СССР, которая отвечает за проявления у населения РФ нечастых, но полезных рецидивов советской трудовой этики. Не берусь судить, что тут происходит из векового наследия рабочих-горожан России, что — из советского модерна 20-х, что — из протогражданского общества 70-х, а что — из коммунистической пропаганды (и уж тем более не могу претендовать на то, чтобы суметь отделить одно от другого), но у лучшей части советского пролетариата, несомненно, была собственная гордость и уважение. Во многом благодаря сохранению этого наследия старшим и средним поколением мы имеем, например, возможность пользоваться бытовой электросетью — невозможно себе представить, чтобы в середине 90-х местное энергохозяйство держалось на чем-то, кроме присутствия рабочих на рабочем месте. Впрочем, есть и отрицательные стороны этого явления: при явных симптомах гриппа или ОРВИ, не сбивающих с ног, в голове нашего человека звонким голосом гипсового пионера звучит: «Если не я, то кто же?» — и он, употребляя восьмой за сутки порошок «Терафлю» (а к вечеру — сто грамм медовой с перцем от Nemiroff, да, считайте это рекламой, а хотите, так советом), надевает то же демисезонное пальто и летние кожаные туфли и поспешает туда, где его ждет отчет за третий квартал 2009 года и сочувственно-восторженные взгляды сослуживцев и начальства: «Надо же, сейчас в обморок закатится, а все вкалывает».

Будь они несоветскими людьми, они бы били героя картонными скоросшивателями по этой больной голове. На следующее утро минимум четверть из них зайдет с утра, ежась от холода, в аптеку за «Терафлю», на утреннем совещании будет величественно-трагична, как Мария Шотландская перед казнью, а к вечеру поймет, что жизнь не удалась, человек смертен — и сейчас тому будет явлено доказательство. Никто, конечно, не умрет. Но через неделю квартальный отчет будет гореть, как дубовые дрова в некстати отсутствующем в офисе камине, а дрожащее от озноба начальство получать нелицеприятную оценку своим деловым и человеческим качествам, мечтая о том же растворимом офисном снадобье и мстительно поглядывая на босса — ну, ничего, братец, фитнес фитнесом, солярий солярием, но и ты не железный, хоть и бездельник. Привет из детства — контрольная отменяется! Вся честная компания парализована оттого, что в голове у первого инфицированного продудел пионер с трубой. Его не учили рассчитывать производительность труда, его учили только беззаветно любить свою работу гипсовой его головою.

«Невидимые несвободы» в большинстве своем не только не нуждаются в оправдании, как не нуждается в оправдании культура как таковая — они страшны тем, что искушение превратить неписанный закон в законодательство считается в обществах, заботящихся о своем ближнем, гражданским долгом. Иногда мне кажется спасением отсутствие в России эффективного парламента, правительства и гражданского общества, способных в дружном концерте покончить в сжатые сроки с этим упущением — незафиксированностью в Трудовом кодексе, КоАП и УК РФ всех рациональных и естественных норм человеческого общежития, которые ежеминутно и ежедневно нарушаются несознательными членами общества из самых разных побуждений. Нет, возвышенные заблуждения мы еще готовы были бы считать смягчающим обстоятельством, но как быть с низменными? Не следует подавать руки подлецу — но не следует ли закрепить этот принцип хотя бы в служебной инструкции? Начнем же с малого…

Я отдаю себе отчет в том, сколь высоко беру — от бытовой культуры до трагедий столкновения должного и творчества всего полшага, но эти полшага — в высоту, куда не рекомендуется забираться без крайней необходимости и без должной многолетней философской подготовки. Я подвинусь всего на миллиметр: мне кажется чрезвычайно важным, что общество не успевает отрефлексировать наличие в культуре огромного числа «невидимых несвобод», кодифицировать их и изобрести для них должные их значимости системы правовой защиты. С одной стороны, именно это защищает для нас другую сторону жизни — «невидимые свободы», возможность творческого развития. С другой стороны, именно отнесение этой сферы человеческого существования к «саморегулируемой» и позволяет нам не построить из лучших побуждений диктатуру честного, прекрасного и целесообразного.

При этом (еще один миллиметр) мне крайне неблизки разговоры о «тирании общества» как тирании горшей, нежели государственное насилие. Да, «государство» при всей его сложности, явленной нам в XX–XXI веке, — много более простое явление, нежели система отношений людей друг с другом, объединяющих их в «общество», во многом это — продукт искусственной деградации ограниченного числа признававшихся некогда обществом за норму «невидимых несвобод» до состояния насильственно реализуемых норм законодательства. Это, конечно, очень варварский взгляд на право, однако редко где теоретические новшества закона могли быть реализованы без некоторой поддержки общественной морали волей «добрых и просвещенных сил». Однако сложность и взаимопереплетенность культурных запретов и ограничений, сложнопостигаемый механизм их эволюций и сдвигов — это наша гарантия от «диктатуры добра»: тирания культуры в любом случае честнее и естественнее, чем тирания власти. Наконец (последний миллиметр), сложные и плохо познаваемые, нелинейные системы общественных отношений всегда ближе к понятию «справедливости», которым никто и никогда не отучит оперировать общество, чем правовые упрощения на ту же тему.

Тем не менее, с трудящимися, предпочитающими болеть на работе, все-таки что-то надо делать. Было бы прекрасно, если каждый человек доброй воли не стал бы писать главврачу Геннадию Онищенко письмо с предложениями поправок в закон, а добровольно подвергал бы нарушителей правил человеческого общежития, в соответствии с обычаями демократических Афин, яростному остракизму с предварительной демонстрацией крайнего презрения. Нечего здесь делать Трудовому кодексу. Но и — никакой милости к падшим. Вон, дурак, из профессии, пока не будешь здоров!