Дмитрий Бутрин / 13 октября

Наука между Хармсом и Бэтменом

Обычному человеку свойственно пасовать перед мнением научного сообщества практически в любых вопросах. Более чем естественно, что он доверяет экспертизе людей, избравших родом занятий познание реальности с научной точки зрения, даже не сделав разумной оговорки о применимости познаний химика или социолога в вопросах астрономии или политэкономии: в любом случае, систематические научные занятия невозможны без соответствующей дисциплины мышления, с пользой применимой и в тех вопросах, что напрямую не связаны со сферой формальной компетентности ученого. Тем не менее, в вопросах, непосредственно затрагивающих интересы научного сообщества, имеет смысл относиться к такой экспертизе с большой осторожностью. Дело даже не в том, что высокие идеалы интеллектуальной честности остаются идеалами в научной среде в той же степени, что и идеал честности обычной — в человеческом обществе. Проблема в общественном статусе науки.

Эволюции этого статуса в последние два тысячелетия были более чем существенными, и можно констатировать: за исключением людей искусства фактическое наполнение и оценка обществом никакого рода занятий не менялась столь разительно за какие-то 50 лет — Возрождение с его идеалами гуманизма и примата разума в этих кульбитах пусть значимый, но все-таки эпизод. Не берусь судить, что с этой точки зрения более важно — развитие неоплатонических идей в позднесредневековой монастырской интеллектуальной среде и его плоды, «поклонение научному прогрессу» во второй половине XIX века, синтез промышленности, вычислительных технологий и прикладной науки в 1950-х или участие интеллектуалов и философов в развитии событий вокруг «студенческой революции» 1968 года. Во всех случаях до начала и после завершения процесса мы имеем дело с разным наполнением термина «ученый». Особенно сложно, когда само ученое сословие выступает с предложениями о будущем своих занятий и своем будущем статусе в обществе. Здесь мы практически всегда имеем дело не столько с экспертизой, сколько и с лобби — в наилучшем, но определенном понимании этого слова, и с плодами общественных заблуждений в отношении возможного статуса науки в обществе, формировавшихся веками, и с добросовестно заблуждающимися жертвами расцвета государства как идеи в XIX–XX веках, и с искажениями в общественном сознании, вызванными этим важнейшим для понимания этого эффекта явлением.

Я мог бы избежать написания всего дальнейшего двумя способами: отсылкой к «Контрреволюции науки» Хайека, дающего много больше пищи для размышлений — для сторонников научного познания, и адресацией к миниатюрам Хармса, в том числе знаменитому «Я ученый! — А, по-моему, ты говно!» — для сторонников чувственного познания (последние, кстати, ничуть не хуже первых — если воспринимать Даниила Хармса всерьез и ответственно, как его и следует воспринимать). Для тех же, кто не может или не хочет воспользоваться этими рекомендациями (а также любыми иными) немедля, предлагается все написанное ниже. Стоит только предуведомить, что ни в какой степени моей задачей не является ни отвращение читающего от научных истин в пользу мрака невежества, ни оскорбление занимающихся наукой.

Без case studies ныне немыслимо никакое рассуждение, поэтому — пример. Группа российских ученых (ядро составляют российские физики, работающие в университетах Великобритании) опубликовала открытое письмо президенту и председателю правительства, в котором обращает внимание на деградацию в РФ науки и фундаментальных научных исследований и прогресс в этой деградации, наблюдающийся по мере развития экономики РФ. Не вдаваясь в причины происходящего, но имея в распоряжении собственный опыт и знание того, как работают научные институты в странах, в которых они работают, профессора и исследователи предлагают российской власти набор реформ в функционировании науки в РФ, которые привели бы статус научных занятий в России в соответствие с практикой обществ стран ОЭСР, позволили бы иметь шансы на появление и выживание существующих в России научных школ, работающих на фронтире современной науки, позволили бы за счет кооперации науки и промышленности повысить конкурентоспособность компаний в экономике РФ на мировом и внутреннем рынке. О способах достижения этих целей для сторонника экономической свободы говорить без сарказма совершенно невозможно. Я действительно не в силах поверить, что профессора ведущих научных центров мира всерьез предлагают правительству России создать единый государственный совет по стратегическому научному планированию, который определил бы перспективные направления финансирования государством фундаментальных научных исследований на долгосрочную перспективу. Рекомендации об имплементации в российскую действительность как она есть лучших мировых практик контроля над эффективностью расходования госсредств из уст людей, обязанных по роду занятий осознавать неосмысленность пришивания коровьего вымени рыбе для выведения новой породы молочных рыб, вообще приводят меня к мысли о том, что за письмом скрывается какой-то иной интерес ученых, нежели голая печаль за научное наследие СССР. Тем более, что единственным нефантастическим предложением ученых в оригинале письма было предложение для РФ принять статус лидера проекта в области физики высоких энергий LHC — с обязательствами бюджетного финансирования этого проекта. Это-то как раз возможно. Но все равно есть сомнения. Невозможно предполагать, что 162 ученых, входящих в элиту российской науки (деление ученых на «работающих в РФ» и «работающих вне России» в большинстве случаев условно), объединились для того, чтобы всерьез предлагать Путину и Медведеву реализацию в России сверхкрупных «флагманских» проектов в области фундаментальной науки примерно в тех же терминах, что блоггер-инноватор Максим Калашников. Последний, напомню, добился недавно от Медведева обещания поговорить в правительстве о чаемых блоггером инновациях, соответствующих его научно-фантастическим представлениям о будущей борьбе цивилизаций — примерно в стиле американских комиксов 50-х годов о Бэтмене. Оксфорд и Бэтмен, на мой непросвещенный вкус, все же две вещи еще несовместные. Конечно, можно было бы покрутить пальцем у виска и вспомнить других персонажей тех же комиксов, «безумных профессоров», от Dr.Who до Франкенштейна — но профессора, несомненно, настоящие, знающие и не нарисованные, во всяком случае они читают, что подписывают.

Желание большого количества уважающих и себя, и страну, и российское общество ученых с мировым признанием возобновить в Российской Федерации практику «научных прорывов» времен Лаврентия Берии в новом, относительно гуманном ключе, конечно, объяснимо. Уверен, что большая часть подписавших письмо оправдывает все серьезные неровности и стиля, и идеологии документа простым соображением: с их точки зрения, прогресс в фундаментальной науке является одной из целей существования человеческого общества, и ради этого прогресса не грех подписать и такое. Россия, отстающая от ведуших государства Запада в процессе познания окружающей действительности, с одной стороны, теряет возможность развивать экономику по моделям, принятым в ведущих странах мира, с другой стороны — манкирует своими реальными возможностями в этой сфере, обрекая научную общественность РФ на эмиграцию или нищету, а научные школы и институты — на деградацию, распад и уничтожение. Для борьбы с этим даже такие средства годны — чай, не кляуза и не донос, а обычное открытое письмо.

В этой связи логичным выглядит предложение финансировать именно фундаментальные научные исследования и создание нового «научного мифа» — то есть реставрация положения научных сотрудников в обществе по образцам 50–60-х годов. Лидерство в фундаментальных исследованиях в США, ЕС, Японии, в последнее время — в Китае совпадает по времени с позитивной динамикой в экономиках этих стран, с развитием «инновационного сектора» экономики, с ростом благосостояния населения и развитием рыночных институтов. Будет резонно сказать, что до какой-то степени речь идет о карго-культе («везде, где есть наука — люди богаты, давайте финансировать науку здесь»), не везде успешном. В конце концов, расходы на фундаментальную науку в КНДР в соотношении к ВВП едва ли не выше, чем в США. Однако не стоит игонрировать очевидное: большая часть научных прорывов, на которых строится современная экономика, действительно осуществлена на госсредства во второй половине XX века. Частное финансирование и фундаментальных, и даже прикладных научных исследований во всем мире сейчас не имеет определяющего значения в большинстве отраслей науки. Современная наука — это институт, созданный государством в последние полтора века на средства налогоплательщиков, наука не знает и не может представить себя иной, нежели той, какая она есть сейчас. Нет сомнений и в том, что в настоящий момент доля в мировом ВВП научных исследований, финансируемых государством — рекордная величина, и общество непротив — лишь за. Наконец, успехи науки в познании окружающей действительности в последние десятилетия действительно коррелируют с объемами налоговых расходов государств на фундаментальную науку. Нельзя профинансировать, как в компьютерной игре, познание и получить гарантированный прогресс в $5 млн на $1 млн вложенных средств, однако понятно, что система работает: вливания средств налогоплательщиков ведут к научному прогрессу, последний же материально и духовно (я лишь надеюсь на это, достоверных данных нет) обогащает граждан.

Проблема в том, в какой степени получаемый таким образом прогресс адекватен потребностям налогоплательщиков, оплачивающих работу ученых. В силу ряда причин, среди которых — и бессмысленность «демократической экспертизы» научных успехов, и отсутствие «контрольной группы» (сопоставимых по уровню экономического развития государств, не включившихся в научную гонку в 50-х, не существует), и слабость экономических моделей, объясняющих связь экономического роста, инновационного процесса и расходов государств на «большую науку», и еще тысячи причин — но связь науки и благосостояния предполагается априорной без этого. А сами по себе магистральные направления развития и технологий, и фундаментальных исследований последние десятилетия определяются именно «наукоцентризмом» государственной власти и общества.

Разумеется, идея платоновского государства еще не реализована ни в одной стране мира в целостности, и появление welfare state в Европе в 1920-х годах надежно оградило мир от полномасштабный экспериментов в этой области. Тем не менее — всякое ли научное познание полезно обществу? Как можно определить «пользу» достоверно и точно? Если речь идет о росте благосостояния населения-налогоплательщика в долгосрочной перспективе — изменятся ли определения от временного горизонта, который мы берем в расчет? Есть ли альтернативы?

Ответы на эти вопросы считаются очевидными, а сомнение неприличным. Тем более что найти на него ответ, используя научные методы, невозможно в принципе: строгой теории нет, чистый эксперимент непредставим, сравнивать не с чем, кроме того, восприятие научных успехов обществом надолго искажено государственным «наукоцентризмом» и общественным восприятием «прогресса», в том числе «технологического прогресса» как прямого следствия прогресса в научном познании. К тому же, в распоряжении общества в принципе нет инструмента, позволяющего выявлять «пузыри» переинвестированных секторов науки и всей науки в целом. Познание в отдельных отраслях математики, например, выглядит именно таковым, поскольку, как правило, не находит применения в прикладной сфере, но какой математик с этим согласится? К тому же, развитой математический аппарат легко акцептируется и физикой, и естественными, и общественными науками, вызывая локальные «пузыри» ровно в соответствии с аналогами на рынках и «подтягивая» технологии в смежных секторах — просто потому, что это стало возможным. Ничего удивительного, наука — также вид человеческой деятельности, не разделимый по существу на «экономику», «политику», «науку» и «искусство». При этом мы не способны оценить, какие и какой стоимости технологии были бы востребованы обществом в иных условиях и насколько они были бы более эффективны, поскольку мы не можем иметь дело с критериями эффективности, отделимыми от тех, что включают в себя «наукоцентризм» не только государства, но и общества: оно подстраивается под этот прогресс, не имея альтернатив и оплачивая все издержки, не заглядывая в счет, завороженное идеей научной деятельности как вершины человеческой самореализации.

Из всего этого можно было бы легко вывести приверженность автора к целому пучку левых по происхождению идеологий — от антиглобализма до энвайроментализма в самой «зеленой» из всех возможных форм. Это не так: автор до банальности обычен и скучен, эти поветрия прошли мимо него. Все, что здесь отстаивается, — это мысль о том, что ориентация научной среды на необходимость максимизации научного познания мира здесь и сейчас не безальтернативна, а популярность общепринятой модели связи научных исследований и экономического роста основывается на многолетнем использовании этой модели как исходной теоретической посылки. Издержки же «наукоцентризма» общества и государства оцениваются как естественные издержки прогресса: с ними необходимо бороться средствами той же науки (так появляются химеры «глобального потепления», основанные на реальных негативных аспектах основанного во многом на «научно-технологической эйфории» в «тяжелой» промышленности в первой половине XX века — этими химерами интересуются не только левые, но и ученые) или их нужно воспринимать как данность. Игнорировать это — значит не только обманываться, но и манипулировать мнением общества, слепо доверяющего в этих вопросах науке.

Во многом же современный наукоцентризм — вариант гуманистического мировоззрения, где во главу угла ставится не просто человек, но его способность к научному познанию. В этом свете дискуссия о приоритетах почти невозможна: как для всякого убежденного сторонника чистого гуманизма приоритет сохранения человеческой жизни в пределе должен определять все действия государства направленными на достижение этой цели, так и для сторонника «наукоцентрического» извода гуманизма хорошее правительство есть правительство, максимально способствующее научным открытиям.

Это предположение остается абстрактным до тех пор, пока мы не возвращаемся к письму 162 российских профессоров. Авторы не скрывают, что гарантии успеха в экономике схема финансирования науки, предлагаемая ими, не дает. Единственное, что она в той или иной степени гарантирует — конкурентоспособность ученого как носителя социального статуса в обществе, признавшем примат научного познания как аксиому, технологическое развитие экономики РФ в соответствии с мировыми трендами, в конечном счете — возврат стране позиций в мировой гонке технологий, идущей по вышеописанным правилам многие десятилетия, если не века. В случае полного успеха практик научного карго-культа обещан и рост благосостояния на уровне стран ОЭСР и выше, а в случае частичного — безусловная удовлетворенность и общества, и тем более российских ученых вкладом в научный прогресс человечества.

Достойна ли эта цель оплаты из карманов населения России? С одной стороны, вопрос бессмысленный. Во-первых, у населения никто ничего в данном случае и не спрашивает. Во-вторых, как уже указывалось, научный прогресс является приоритетом нынешнего общества — он движим механизмом положительной обратной связи, до определенного момента общество, устроенное по нынешним лекалам, не может не приветствовать роста научных расходов вне зависимости от их эффективности, что во многом, уверен, определило крах СССР как государства: столь слабая экономика, движимая ложными идеями возможности эффективного социалистического планирования, не могла так долго оставаться конкурентоспособной, расходуя на научные исследования столь высокую долю национального дохода. В-третьих, авторы письма Медведеву и Путину правы в том, что альтернативой сейчас является расходование налогов на поддержание в цветущем состоянии руин советской науки, не имеющих, в общем, даже эстетической ценности. И, наконец, мысль о немедленном изобретении «особого пути» России в вопросе места науки и научной деятельности в обществе, с учетом всех входящих — от особенностей политического режима до особенностей российской истории, в которой наукоцентризм — элемент национального мифа, — нисколько не греет: так или иначе, технологический прогресс в США, ЕС, Японии продемонстрировал, что финансирование науки государством — возможно, не лучшая, но пока немногая из показавших работоспособность технологий организации устойчивого экономического роста. Пока нет лучшей идеи — годится и эта: цель, возможно, достойна оплаты.

Но было бы глупо и выступать за открытие ворот казначейства для научной общественности, и не считать издержек в принципе. Более того, нелепо отрицать возможность и вероятность появления других общественных трендов, не менее обоснованных, нежели актуальный наукоцентризм, и отрицающих в этой части наследие XX века. Само же по себе существование научных институций современного мира, генерирующих столь же мощный поток научных открытий, что и сейчас, невозможно без госфинансирования — и нам неизвестно, как бы выглядели нынешние институты науки в обществе, построенном по анархо-капиталистической или минархистской моделям, соответствующим, например, моим этическим принципам. Полагаю, ученых в нынешнем виде в этом мире не существовало бы вообще. В утешение им могу констатировать, что в этом мире в нынешнем виде, очевидно, не существовало бы и ничего похожего на нынешние СМИ, и в этом смысле мой род занятий столь же обречен на исчезновение. В любом случае, сегодняшний ренессанс государств — очевидно, временное явление, противоречащее вековым тенденциям — и то, что «наукоцентризм» играет важную роль в этом ренессансе, не делает в моих глазах всех ученых его лоббистами и защитниками. Они имеют право на реализацию своих чаяний. Но ничто не мешает им искать и видеть и негативные стороны процесса, и общественно полезные альтернативы.

А в то, что человечество существует для удовлетворения насущных потребностей ученых в более полном познании мира, я не верю и поверить не могу — это было бы слишком просто и глупо для мира, в котором, вернусь к исходной мысли, социальный статус ученого так изменчив. Тем более — и, вероятно, не мне объяснять это ученым авторам письма 162 профессоров — именно сейчас изменения в обществе, связанные с переосмыслением роли науки в жизни общества, крайне существенны: «ренессанс науки» в виде, существовавшем во времена от Берии и Эйнштейна и до Никсона и Тамма, близок к завершению. Говорить о том, что модель 50–70 годов XX века является высшим и окончательным идеалом, который надлежит лишь развивать и наполнять финансированием, мне кажется неосмотрительным — как бы ни хотелось ученым давать исчерпывающее заключение на этот счет или даже организовать на пару с Медведевым «научную крепость Россия» там, где три десятка лет назад провалилась идея научного коммунизма.