Дмитрий Бутрин / 9 октября

Репутация против прав личности

Некоторые новости так логично вписываются в текущий общественно-политический контекст, что просто считаешь дни, когда они наконец соизволят быть опубликованы. После возрождения Курской-кольцевой с невидимым Сталиным в светящейся нише, «Антисоветской» шашлычной, преследуемой бывшим кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, и дружного воя на подступах к Александру Подрабинеку, оскорбившему ветеранов напоминанием о том, что СССР, который они отстояли в боях вместе с Россией, являлся тоталитарным государством, невозможно было не ждать продолжения.

Будучи антисоветчиком, я могу лишь поаплодировать своему старшему единомышленнику Александру Подрабинеку, что он, как и 30 лет назад, являет образец точности и уверенного здравомыслия, которого не достает новому поколению. Перечитайте его текст и согласитесь: как медаль «За отвагу на пожаре» не освобождает от ответственности за сокрытие грабежа, так и участие в Отечественной войне не извиняет участия в поступательном движении советской власти по костям — продолжившемся и после Победы, — со ссылкой на подвиги молчащих фронтовиков. Большинство из этого поколения и по сей день солидарно с делом Сталина во всем и всегда. Это их право. Но право запрещать иное мнение ради душевного комфорта они потеряли вместе с СССР. Большего Подрабинек не сказал, а принадлежность к большинству и в демократии не делает причастным к правде — она, уверен, на нашей стороне.

Тем не менее, новости с фронта борьбы с исторической памятью не могли окончиться этой историей. Я не ошибался, полагая, что борьба с оскорблением ветеранов будет трансформироваться в борьбу за политкорректность в российском изводе. Ограничение обращения слова ради морального комфорта одной из социальных групп, которой в нашем случае является последнее поколение советских людей, и есть «политкорректность» по определению. Примерно так и вышло. Вот сообщение Полит.Ру из Архангельска: историки Михаил Супрун и Александр Дударев, сотрудничающие в исследовательском проекте, посвященном судьбам репрессированных в 40-х советских немцев, при участии ФСБ обвиняются в преступлениях против личности — в нарушении ст. 137 Уголовного кодекса «Нарушение неприкосновенности частной жизни».

Пока информации о том, как именно завкафедрой истории России Поморского госуниверситета Супрун и сотрудник УВД Архангельской области Дударев нарушали охраняемое Конституцией РФ право на неприкосновенность частной жизни граждан, нет. Однако из одного рода их занятий в упомянутом проекте понятно, что не нарушить неприкосновенность частной жизни они просто не могли. Оба историка оказались под статьей автоматически: в рамках ст. 137 к личной тайне относится все, что не является преступлением само по себе. Реабилитированные, таким образом, защищены от упоминания — без собственной санкции — того факта, что они сидели или были сосланы. Любой сбор информации о судьбе родственников ныне живущих без их на то прямого согласия с целью получить материальную выгоду (а проект, очевидно, финансировался) даже без публикации являет собой по российскому законодательству состав преступления. До посягательства же на семейную тайну ныне живущих остается один шаг: достаточно всего лишь поинтересоваться, остались ли у репрессированных потомки и кто они. И наверняка найдется тот, кто не даст такого согласия: не всем приятно знать, кем был в лагере твой дед, и не все деды, отправленные в лагеря, были героями антисоветского сопротивления: кому-то суждено было быть и стукачом, и активистом, и вертухаем, а большинству — молчать и до, и после, и во время.

Зачем былое ворошить, вопрошал еще один старший коллега-антисоветчик Юлий Ким? Многие соглашались с этим во времена СССР, многие согласятся и спустя 18 лет после его крушения. Тем более, что речь идет даже о большем, чем о постсоветской ценности «не выноси сор из избы», — право на неприкосновенность частной, личной и семейной жизни зафиксировано и в международном статуте о правах, Всеобщей декларации прав человека 1948 года. Неудивительно, что основой будущего архангельского процесса над тревожащими прах репрессированных станет именно эта декларация. Основы соответствующей статьи УК РФ списаны с ее аналога в статье УК СССР, а принцип «неприкосновенности частной жизни» много старше, чем сам СССР, — как и многие принципы такого рода, он является примером узурпации государством гораздо более старого принципа, принципа неприкосновенности собственности и личной свободы.

Впервые то, что впоследствие стало ст. 137 УК РФ, было сформулировано в Великой хартии вольностей в Англии в 1215 году, — в основу этого права лег принцип неприкосновенности жилища, и в исходной формулировке это право защищало домовладельца «даже от короля со всем его войском». Достаточно долгое время, на протяжении по крайней мере нескольких веков, речь шла именно о законном ограничении насилия против домохозяйства, находящегося во владении у физического лица или семьи. В дальнейшем этот принцип был удачно скрещен с принципами «охраны чести, достоинства и доброго имени», исходно принадлежащего монарху и его ленникам, — старая идея «оскорбления величия» автократа довольно быстро вышла за пределы имущественного права, охранявшего, в том числе, и свободу слова на своей частной территории.

Уже накануне Французской революции 1789 года право «чести и достоинства» в отношении знати охранялось государством на всей территории цивилизованного мира, ограничивая, в том числе, и свободу слова, немыслимую без сбора информации. Американский Билль о правах 1791 года гарантировал неприкосновенность личности (habeas corpus) в одном ряду с неприкосновенностью жилища, бумаг и личного имущества — т.е. на основании того же имущественного права. Якобинская революция во Франции завершила объединение двух норм — право на защиту «чести и достоинства» наряду с правом на неприкосновенность жилища и частной корреспонденции было гарантировано абсолютно всем в рамках идеи равенства перед законом. В дальнейшем в конституционных актах постнаполеоновской эпохи в Европе уже повсеместно habeas corpus, имущественное в основе право на неприкосновенность жилища, право на тайну переписки и право на защиту чести и достоинства, имевшее в своем составе и положения о праве на защиту в суде от диффамации (исходно — от разглашения в личных целях порочащих истца сведений вне зависимости от их достоверности), упоминались уже в строку.

Во Всеобщей декларации прав человека 1948 года, откуда почерпнуты советско-российские формулировки статьи 137 УК РФ, по этому поводу сказано: «Никто не может подвергаться произвольному вмешательству в его личную и семейную жизнь, произвольным посягательствам на неприкосновенность его жилища, тайну его корреспонденции или на его честь и репутацию. Каждый человек имеет право на защиту закона от такого вмешательства или таких посягательств».

Чеканные, но, увы, лукавые формулировки, нисколько не мешающие подписаться под ними и чиновникам Генеральной прокуратуры СССР. В большинстве уголовных кодексов мира под «произвольным» вмешательством предполагается именно частное вмешательство, но не государственное. Частное вмешательство в частную жизнь, под которым теоретически может подразумеваться даже сбор сплетен о конкретном лице, как правило, запрещено — если государство не предоставит отдельным лицам, например, представителям СМИ, право на такой сбор и публикации «в общественных интересах». Государственное же вмешательство регламентировано — в РФ, например, законом «Об оперативно-розыскной деятельности». Михаил Супрун напрасно ссылается на то, что «книги памяти» репрессированных составлялись в начале 90-х по всему СССР по инициативе местных прокуратур. В этом-то все и дело. «Защита» права на неприкосновенность частной жизни законом являет собой защиту государственной монополии на сбор, хранение и использование такого рода информации. Не будем забывать, что, несмотря на независимость судебной власти в большинстве государств мира, суд, имеющий права на почти любого рода вмешательства в частную жизнь граждан, — это именно ветвь власти и составляющая государства, вооруженная правом насилия. В законодательстве РФ сопротивление таким действиям суда могут быть квалифицированы как «неуважение к суду», это состав правонарушения — недаром не только в России к судье обращаются именно «ваша честь».

Нормы о чести и достоинстве в уголовном праве, исходно призванные поддерживать принцип равенства всех перед законом, довольно тесно смыкаются с нормами, с одной стороны, права, основанного на общественной морали и «политкорректности», с другой стороны — с нормами семейного права, ограждающего существующие семейные институты, в том числе самые консервативные, с третьей — с нормами о «моральном», репутационном ущербе личности, диффамации и «нематериальных потерях». Последние уже давно являются предметом дискуссии в странах с британским правом — американская версия tort law сейчас находится в центре обсуждения реформы здравоохранения в США, где право гражданина требовать от другого лица неограниченные суммы компенсации «нематериального» ущерба, вплоть до «потери радости от жизни», взвинчивают стоимость частной системы здравоохранения. Подобный комплекс правовых норм уже составляет правовую концепцию «защиты личности», активно использующуюся левыми и социал-демократическими политиками для обоснования своих притязаний на обеспечение равенства любых прав граждан через государственное налоговое перераспределение и мягкие репрессии.

Было бы странно предполагать, что в России применение этой концепции ограничится лишь защитой «советского образа жизни» и «чести и достоинства советских ветеранов». Действительно, практика последних 10 лет по ст. 137 УК РФ и специальным нормам права о неприкосновенности частной жизни сейчас исчерпывается применением ее в интересах власти. Неосталинизм — временное увлечение власти РФ, он не помешает трансформировать правовую конструкцию в сторону общечеловеческих заблуждений — «норм политкорректности», преследующих и «политический экстремизм», и «нарушение норм морали».

Тем более, что экспансия этой концепции во все новые и новые области общественной жизни позволяет ограничить и имущественные права, и работу одной из старейших групп негосударственных общественных институтов — репутационных. Охрана государством «чести и достоинства» — это ограничение на создание и трансформацию репутации, имеющей едва ли меньшее значение в человеческой деятельности, чем институт собственности. Репутация создается сбором, хранением и распространением информации. Для меня неудивительно, что история со Сталиным и его наследниками, с одной стороны, и Подрабинеком и антисоветчиками — с другой, привела именно туда, к замаскированным под идеи равенства посягательствам на гражданские свободы. Вряд ли вы будете отрицать, что «право на честь и достоинство» каждого гражданина и «право неприкосновенности частной жизни» несовместимы с работой механизма репутации: защитами этих свобод государство не может не искажать работу репутационных институтов, основываюшихся на свободе слова. Репутационные институты — то, что позволяет работать рынку, и в условиях «информационного взрыва» последних трех десятилетий это, кажется, неразрешимая проблема. Конвергенция тона «постсоветских» споров в бывшем СССР — РФ и «борьбы с неполиткорректностью» в США и ЕС для меня является свидетельством того, что их природа едина — Россия не движется в прошлое, она движется в общемировое будущее, не обязанное быть светлым.

Есть ли альтернатива нормам о неприкосновенности частной жизни? Разумеется, есть. Habeas corpus и неприкосновенность жилища — реальная защита от госмонополии на сбор информации (на ее распространение эта монополия, кажется, уже не претендует — разве что на форму распространения). Право за свой счет защищать свои тайны неотъемлемо в рамках права на собственность. Право на свободу сбора, переработки и распространения информации и мнений не может быть ограничено общественными интересами — максимальная свобода действий в этой сфере в интересах всего общества, а не его большинства. Нейтральность к воззрениям граждан — обязательное требование к любому приемлемому в глазах сторонников экономической свободы государству. Суд же должен довольствоваться договорами и желанием сторон выиграть спор с помощью добровольного предоставления информации. Этого достаточно.

Александр Подрабинек вряд ли разделит такую точку зрения. Тем не менее, он говорит о том же. Права ветеранов на единое мнение о Победе не более законны, чем право дворянина на правильное титулование, право верующего на неотрицание существования Бога, право цезаря на величие и право государства использовать все эти «права» в своих целях. Этого права не существует для тех, кто не принял его добровольно.

Впрочем, истинность этих соображений не отрицают и «Наши», иначе непонятно, отчего вместо судебного иска к Подрабинеку они предпочитают пикеты перед домом диссидента и иные действия, направленные на разрушение его репутации. Поскольку государству за много веков так и не удалось национализировать репутационные институты, я могу лишь одобрить эту тактику. Старайтесь, но учтите: старый антисоветчик Подрабинек вам, похоже, не по зубам, вы работаете только с собственной репутацией. И не важно, как оценит кошачьи концерты начальство. Как известно из курса историии СССР, всякая власть — временна.