Дмитрий Бутрин / 23 сентября

Демократическое лишнее

В бесславно короткой истории шашлычной «Антисоветская», принудительно демонтированной по указанию нового префекта Северного административного округа Москвы Олега Митволя, есть лишь один момент, заставляющий сторонника свободы задуматься о том, что на самом деле за ней стоит. Решение чиновника — не тяга в светлое прошлое, а, скорее, стремление не опоздать в будущее, образ которого у Митволя и большой части его проклинающих един.

Парадоксально, Митволь, что знает большинство общавшихся с ним людей, — человек, по нынешним временам более чем соответствующий демократическим идеалам. Разумеется, его бодрый демарш в защиту советской власти — вовсе не популистский жест в сторону ветеранов. Зная, кто, собственно, затеял всю эту историю, его несложно понять — против необузданных проявлений антисоветизма выступал не рядовой герой Великой Отечественной войны. Владимир Долгих, дважды Герой социалистического труда, кавалер шести орденов Ленина, бывший кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, более известен как легендарный директор предприятия, которое в настоящее время мы знаем под именем «Норильского никеля», и Митволю явно не улыбалось в случае чего иметь дело со связями этого замечательного дедушки. Карьера двадцатилетнего политрука, раненного в боях под Тулой, в 1943 году этим только начиналась. Игнорирование же кляузы персонального пенсионера в 2009 году грозило префекту заступничеством не столько ветеранских организаций, сколько людей, имевших отношение к приватизации «Норникеля» в 90-х, роль в которой самого Долгих была неординарной и немалой — пламенный защитник Советов не так давно вообще входил в совет директоров компании и, думаю, без труда мог бы злосчастную шашлычную и купить. Но предпочел решить вопрос дешевле.

В итоге демократически, но трезво настроенный Олег Митволь со свойственной ему тягой к театральности свел ситуацию вокруг «Антисоветской» к защите интересов общества, которое не позволяет обижать пенсионеров такими выходками. Проблема же одна — реши Митволь поступать так, как диктуют нормы демократического общества, и объяви он локальный референдум жителей Сокола по вопросу, быть или не быть вывеске «Антисоветская», — итог был бы, если не ждать чуда, ровно тем же. Увы, антисоветчиков на Соколе немногим больше, чем защитников спокойствия ветеранов КПСС.

Эта проблема возникает всякий раз, когда речь идет о взаимоотношениях идей свободы, в том числе экономической свободы, и идей демократии. Несомненно, государственная власть, основанная на демократических принципах, ближе к идеалам свободы, нежели ее авторитарная альтернатива — в силу этого сторонник свободы в современной России исчезающе редко не имеет оппозиционных воззрений. Тем не менее, демократия от этого не становится чем-то помимо дизайна государственной власти — и ее расширение в ранее не затронутые контролем власти сферы является экспансией госвмешательства в частные свободы.

Разумеется, претензии к населению РФ, которое якобы демократическим путем немедленно вернуло бы Владимира Долгих в кандидаты в реанимированное и восстановленное в правах Политбюро ЦК КПСС, мало обоснованы. Именно это, а не другое население и отправило все это бюро в политическое небытие: было бы смешно представлять себе ситуацию как борьбу горстки окрыленных идеями свободы ярких интеллектуалов с серой толпой советских служащих, жаждущих советского реванша. Скорее, проблема в определении круга вопросов, которые допустимо решать демократическим путем. Боюсь, здесь идеи народовластия так же не помогут: задумай Олег Митволь выставить на тот же локальный референдум вопрос «Нужно ли решать вопрос о содержании вывесок в районе Сокола народным голосованием?» — проблема с «Антисоветской» решалась бы пенсионером Долгих не в два приема, а в три, но почти с той же вероятностью совсем не в пользу ностальгирующих диссидентов, желающих шашлыка не по советским рецептам. Да и выступи захваченная волшебным образом демократической оппозицией Мосгордума с законопроектом «О названиях предприятий общественного питания в Москве», в нем очевидным образом гарантировалась бы не полная свобода выбора частным собственником имени шалмана, а общественный контроль над тем, как сей шалман должно назвать. Как общество отнеслось бы к пивной «У Геринга», закусочной «Жидоед» или кавказскому ресторану «Хач на вертеле»? И чем это принципиально хуже «Антисоветской»? Что снова скажут нам ветераны?

Но, если это так принципиально, можем ли мы противостоять, например, такой вполне себе демократической идее, как общественный контроль над именами новорожденных детей? Ребенка ведь можно назвать и Адольфом, бумага ЗАГСа стерпит, — обосновать же необходимость неоскорбительного для других именования ребенка общественной пользой совсем несложно. Не говоря уже о том, что таким образом защищаются права человека, ребенок ограждается от издевательств сверстников, неизбежных при таком опрометчивом решении родителя. И кто знает, не станет ли имя «Владимир» или «Дмитрий» неприличным по прошествии 10–15 лет? История и не такие шутки шутит.

В последние годы вопросы о том, кто и как должен устанавливать границы, отделяющие частные дела, априори не являющиеся предметом госрегулирования, от дел, в которых допустимо вмешательство любой власти, не исключая и демократической, появляются все чаще — информационная революция и рост благосостояния делают свое дело, то, до чего раньше у общества просто не дотягивались руки и не хватало ресурсов, становится ближе и уязвимее. В России же темы ограничения демократической — как и любой другой — власти интерферируют с темой демократизации существующей власти достаточно непредсказуемо, чтобы считать эту проблему второстепенной. Хотел бы ошибаться, но, похоже, в определенный момент именно на этом ровном месте политической оппозиции в России суждено как следует споткнуться. По крайней мере, пока все выглядит так, что в определенный момент консолидация протестных настроений произойдет именно в форме выбора «сильного демократического лидера» — Твердой Руки, каленой метлой выметающей из всех углов коррупционеров, обнаглевших предпринимателей и прочего антиобщественного элемента, сопротивляющегося внятно выраженной воле раздраженного полномочного большинства.

Чего захочет это большинство, вооруженное демократическими принципами, — сказать сложно. Сомнительно, конечно, чтобы оно потребовало массовых репрессий инакомыслящих. Тем не менее, не удивлюсь, если претензии «общества большинства» на расширение сферы госрегулирования будут значительными, — фокусы Владимира Путина, загнавшего в подполье игорный бизнес, наверняка будут невинными капризами в сравнении с эффективной демократической властью, насаждающей нравственность и норму всюду, где она по недосмотру прежней власти не царствовала. Пример иранской революции 1979 года, до последнего времени обходившейся в быту исключительно демократическими методами реализации множества теоретических построений фундаментального шиитского ислама, показывает, какой глубины может достичь такое госрегулирование. В первое время аятоллам удавалась даже борьба с процветавшей при шахе коррупцией!

Боюсь, здесь мне так же, как и во многих смежных случаях, остается лишь предложить руководствоваться собственными принципами, которые не меняет конъюнктура. Количество допустимого госвмешательства в частные дела никак не связано с природой этой власти, и это никоим образом не мешает предпочитать демократическое правление авторитарному.

Из этого следует: если Владимиру Долгих так не нравится шашлычная «Антисоветская» или даже пивная «У Геринга», он не должен иметь права на ее закрытие любым путем — даже при абсолютной поддержке общества и даже судебным иском. Единственным допустимым способом будет ее купить или же переманить всех ее клиентов в конкурирующую пельменную «Социалистическая». Для выдающегося организатора социалистического производства даже на пенсии не должно составить труда переиграть диссидентов в прямой конкуренции в общепите. Демократия, вступающая в прямое противоречие с идеями экономической свободы, — лишнее.