Станислав Львовский / 7 сентября

Время менять имена

История, ставшая поводом для этого текста, носит совершенно частный характер. Мой давний приятель написал книгу в жанре non-fiction, скорее журналистского, чем научно-популярного рода. Ее основную часть представляют обширные интервью, и получилась она увлекательной и полезной менее, чем могла бы быть, но гораздо более, чем большинство отечественных опытов в этом жанре, — работа проделана весьма значительная. Находясь уже примерно в середине довольно длинного PDF-файла, я обнаружил, что автор приводит нашу с ним частную беседу, состоявшуюся как-то (кажется уже заполночь) в одном из московских кафе. В беседе этой я высказался в адрес одного из героев книги с резкостью, мне обычно не свойственной. Выпито к этому моменту было уже не то чтобы много, но достаточно.

Большой беды тут нет, как нет и никаких секретов. Сказанное в той беседе я могу повторить и публично, слова мои не были искажены (им, однако, было придано отсутствовавшее политическое измерение). В другом месте той же книги автор впроброс, в сноске, раскрывает мой псевдоним — и тут ничего страшного, то же самое, благодаря успеху поисковых сервисов, может проделать всякий, однако в тех нескольких местах в Сети, где это сделано, это сделано либо по договоренности со мной, либо потому, что таковы правила — например, библиографические.

Несмотря на то, что ничего особенного, вроде бы, не произошло, история эта произвела на меня впечатление достаточно сильное, чтобы я изложил ее у себя в ЖЖ, «под замком», — поскольку почувствовал во всем этом некоторое нарушение социальных конвенций, предполагающих, на мой взгляд, что содержание частной беседы не транслируется в книге тиражом несколько тысяч экземпляров без, по крайней мере, уведомления автора. Читателям своим я задал вопрос — и не вполне риторический — о том, не одному ли мне кажется, что нарушение конвенций имеет место, и не изменились ли в этом вопросе, так сказать, настройки по умолчанию.

Здесь эта история изложена снова потому, что я продолжаю о ней думать, — хотя конфликт сам по себе исчерпан. Большинство читателей ответило мне, что я прав и конвенции нарушены. Сам я, однако, уверен в этом уже не так, как несколько дней назад. Кроме всего прочего, как назло, о privacy высказался председатель совета директоров Google Эрик Шмидт, а губернатор Белых неожиданно для себя выяснил, что его твиты читают не только те (и не только тогда), о ком он думает, что они эти твиты читают.

Само значение слова privacy довольно далеко ушло от классического определения, которое дали ему Сэмюэль Уоррен и Луис Брандейс в своей работе 1890 года «The Right to Privacy». То, что раньше было «правом индивидов быть наедине с самими собой», теперь, например, в словосочетании сочетании «internet privacy» означает, скорее, «право индивидов контролировать распространение информации о себе». Зона приватного в этом смысле — та часть информации обо мне, которую я имею право и возможность контролировать. Зона же публичного — та ее часть, которую я отпускаю, условно говоря, в «свободное плавание», предоставляю к ней неограниченный доступ. Судья Ричард Познер по другому поводу почти тридцать лет назад формулировал конкретнее: «Когда сегодня люди критикуют недостаток приватности, я думаю, они имеют в виду нечто весьма отличное от возможности уединиться. Они хотят иметь больше возможностей скрыть информацию о себе, которая может быть использована другими им во вред»1.

Это простое в теории разграничение на приватную и публичную зоны на практике оказывается трудно осуществимым. Даже если для простоты рассматривать в качестве субъектов, могущих обладать свойствами приватного, только отдельных людей (а не, , например, корпорации), все равно оказывается, что общий тренд последних лет состоит во все увеличивающейся подвижности границ между этими зонами. Движение это имеет вектор: зона приватного сжимается. Собственно, Эрик Шмидт в интервью The Wall Street Journal сказал, что нынешним молодым людям, возможно, придется менять имена по достижении взрослого возраста — чтобы не ассоциироваться со всем тем, что они наговорили и натворили online в детстве и юности, — фактически тем самым признав, что приватности в Сети больше не существует. Эволюция отношений самого Шмидта с этим вопросом примечательна: совсем недавно, в декабре 2009 года, он высказался в том смысле, что беспокоятся насчет приватности только люди недостойные: «Если вы хотите сохранить что-то в тайне, возможно, в первую очередь, вам надо подумать о том, стоит ли вообще это делать». Между тем, не далее, как в 2005 году Google на год «отлучил от тела» журналистов издания CNET за то, что в материале, посвященном защите личной информации, они опубликовали сведения о зарплате Шмидта, примерном районе его проживания, хобби и сделанных им пожертвованиях политическим партиям. Все сведения были извлечены из открытых источников, разумеется исключительно при помощи Google.

Мне кажется, дело не в том, что пять лет журналисты CNET назад затронули лично Шмидта, а сегодня речь идет о приватности абстрактных «молодых людей». В интервью WSJ Шмидт, по сути дела, солидаризуется с коммунитаристской точкой зрения на проблему, в том виде, как ее формулирует, например, Амитай Этциони в книге «Границы приватности», определяя приватность как «социальную лицензию, которая освобождает категорию поступков (включая помыслы и эмоции) из под общественного, публичного или государственного контроля», и утверждая, что «приватность — это не абсолютная ценность, и она не должна попирать все другие права или затрагивать всеобщие блага»2. «По сути дела» не означает, что Шмидт обязательно согласится подписаться под этими утверждениями, однако его слова о перемене имен так или иначе означают, во-первых, признание того, что приватности больше не существует — причем не только в мгновенном срезе, а и во временном измерении, а, во-вторых, что CEO крупнейшего коллектора информации в мире, возможно, неосознанно, разделяет аргумент «мне нечего скрывать», то есть рассматривает приватность по преимуществу как способ сокрытия негативной информации. Процитированный выше судья Познер говорил, заметим, примерно о том же.

Шмидту вторит создатель Facebook Марк Цукерберг, в январе этого года заявивший по следам скандала с изменением privacy options в вверенной ему социальной сети, что «приватность не является более социальной нормой».

Тут надо уточнить, что речь идет не только и не столько о защите приватной сферы от государства, то есть о «вертикальном» измерении приватности. Проблема далеко не исчерпывается сбором личных данных для политической слежки и использованием записей в блогах для преследований за взгляды. Теоретическая проблематика «прозрачности» общества как условия контроля над ним со стороны государства или иного агента, имеющего репрессивные полномочия, разработана во всех подробностях. Либеральные демократии, кроме того, согласились со значительным ограничением сферы приватного в случае публичных фигур. Существующая «договоренность» на этот счет предполагает, что даже самые интимные привычки и склонности политика каким-то образом влияют на его профессиональные качества. В большей степени это характерно для стран с сильными религиозными группами (как в США или Ирландии), в меньшей — для секуляризованной континентальной Европы (например, Франции и Италии). Такой же консенсус (с иными рамками) явочным порядком образовался относительно «звезд». Не возьмусь здесь подробно разбирать реальные причины такого положения дел в случае музыкантов и спортсменов, однако причина «заявленная» состоит в том, что известные персонажи массовой культуры выполняют в современном обществе функцию ролевых моделей, что накладывает на них существенные ограничения.

Однако и Цукерберг и Шмидт фиксируют какое-то новое положение дел с приватностью: уже совершенно частные люди, не имеющие намерения становиться публичными фигурами, оказываются ими в новом, более прозрачном пространстве, причем чаще всего по собственной воле. Экономический, в широком смысле слова, контекст тренда на сжатие приватности по вертикали понятен: в обмен на доступ государства или частных компаний к определенным массивам личной информации мы получаем облегчение транзакций и, в конечном счете, понижение их стоимости. В обмен на сообщение такой информации широкому кругу частных лиц (см. Facebook или Вконтакте), то есть на сжатие зоны приватного по горизонтали, мы получаем облегчение транзакций уже социальных, в частности, снижение издержек самоорганизации.

Однако, эта, очевидно, экономически выгодная сделка происходит более или менее явочным порядком, и нельзя сказать, чтобы ее участники — с любой стороны — полностью осознавали последствия заключения такого «неписанного договора». Если говорить, например, об отношениях в паре «государство/компания — частное лицо», то у всех на слуху истории вроде той, что произошла с Кимберли Сван, которую уволили за то, что она в Facebook’e назвала свою работу скучной. О сложностях, которые вызываются сжатием пространства приватного между частными лицами, я полагаю, почти каждый читатель может рассказать свою историю.

Приватность, между тем, не исчерпывается контролем за компрометирующей информацией о себе, которую мы хотим скрыть. Ее функции не сводятся к тому, чтобы служить шкафом для хранения скелетов. Негативное понимание приватности приводит к тому, что наступление на приватную сферу со стороны общества или государства — и уступки такому наступлению — оправдываются требованиями «безопасности». Но автономия личности, манифестацией которой приватность является, — фундаментальное, имманентное человеческое свойство, а нерушимость права на такую автономию — признак общества здорового, благополучного и способного к развитию.

Является ли добровольное сжатие собственной приватности в горизонтальном измерении — то есть в отношении таких же частных лиц, а не государства или компаний — ради облегчения социальных транзакций признаком возрастающей ценности не слишком хорошо описанных сетевых структур на фоне, скажем, распада традиционного института семьи и вообще малых сообществ? Это вопрос, над которым, видимо, имеет смысл подумать — особенно учитывая, что многие находят аналогию ситуации «урезанной приватности» социальных сетей в том, как устроена (или была устроена) жизнь в постепенно исчезающих деревнях и маленьких провинциальных городках.

В контексте отношений человека и государства понимание того, что приватность «вертикальную» необходимо специально защищать, является для либеральных демократий сравнительно консенсусным, хотя и дебатируется. Однако реплика Цукерберга, которого трудно заподозрить в приверженности идее построения тоталитарной утопии замятинского образца, демонстрирует непонимание и того, что происходит с горизонтальным измерением privacy. В рамках каких «договоренностей» и в каких количествах происходит теперь обмен личной информацией между агентами, находящимися на одном уровне, то есть просто между пользователями, людьми?

Возвращаясь к истории, изложенной в начале текста, я должен признаться, что мне и сейчас кажется, что некие конвенции моим приятелем были нарушены. Однако, что это за конвенции, я, как выяснилось, не понимаю. Подвижность нынешних границ публичного и приватного приводит к тому, что статус почти любого высказывания — даже в случае с моей репликой в частной беседе — оказывается спорным — хотя казалось бы, о чем тут спорить. Еще лет 15 назад ситуация выглядела бы куда более однозначной (хотя нельзя не отметить, что дискуссии подобного рода применительно к текстам мемуарного жанра ведутся очень давно). С тех пор однако, многое изменилось.

Неопределенность конвенций не означает, тем не менее, что теперь их не существует или что «приватность не является более социальной нормой». Ни от автономии индивида, ни от концепции прав личности цивилизация, кажется, не отказывается. Однако нам всем придется пересмотреть условия общественного договора на этот счет — поскольку прежний, как постепенно выясняется, истекает или истек.

Самым полезным и актуальным, как всегда в таких случаях, оказывается всем известный и абсолютно тривиальный совет: внимательно прочесть все, и особенно — пару страниц в конце, там, где шрифт совсем мелкий. Не потому, что кто-нибудь так уж хочет нас обмануть. Просто первый черновик договора в силу обстоятельств будут писать именно Шмидт с Цукербергом — и на этот раз они точно так же пребывают в растерянности и недоумении, как и все остальные.