Станислав Львовский / 20 августа

Четыре зубробизона и енотовидная собака

Спасаясь от смога, я, как и многие мои знакомые, купил билет на поезд до Петербурга — тем более что ездил я туда в последний раз два года назад и, помимо необходимости куда-нибудь недалеко эвакуироваться, решил, что неплохо бы обновить впечатления. Это мне более чем удалось. Дело на сей раз не ограничилось набережными Мойки и Фонтанки, Инженерным замком и Марсовым полем. Почти случайно я оказался в окрестностях Токсово — на прекрасной даче, в пяти минутах ходьбы от чистого и прохладного озера, на одном берегу которого купаются бабушки с внучками и внучатами, обитающие в местном садовом товариществе, на другом — построились богатые коттеджи, все на удивление законопослушно расположившиеся за пределами водоохраной зоны. Довольно быстро выяснилось, что в двадцати минутах езды от этого самого озера имеется питомник зубробизонов.

Надо сказать, что я страшно люблю смотреть на животных и в каждом городе, куда попадаю, иду в зоопарк. А тут целые зубробизоны, которых я, к тому же, никогда в жизни не видел. Эколого-туристический центр «Токсово» оказался не то чтобы очень большим, а зубробизонов в нем, как выяснилось, всего четыре человека: два мальчика, Миша и Артур, и две девочки, Даша и почему-то Октавия. Подробное изложение истории зубробизонов как таковых, пожалуй, выходит за рамки этого текста, любопытствующие могут погуглить. История же зубробизонов токсовских — короткая и, некоторым образом, показательная. В 1974 году Ленинградский зоопарк подарил токсовскому лесопарку бизона, потом ему нашли пару, зубриху. Их поголовье со временем увеличилось до 25. 1990-е годы зубробизоны как-то пережили, хотя и не без демографического спада. В начале 2000-х двое убежали — и их тут же убили и разделали браконьеры. Поголовье продолжало сокращаться, прошлым летом еще двое убежавших были разделаны на шкуры и, наверное, мясо, «и их осталось четверо». Территория питомника раньше относилась к Санкт-Петербургу, но в результате последних изменений в Лесном кодексе, который с недавних пор в России волнует решительно всех, лесопарк передали в Ленинградскую область. Структуру собственности мне на месте, каюсь, выяснить не удалось, но работники питомника говорят, что зубры теперь, после изменений в Лесном кодексе, «ничьи». Так это или нет — не знаю, но живут они на подножном корму, т.е. отчасти подаянием (очень любят яблоки, чуть меньше морковь и совсем не любят капусту), а отчасти — пожертвованиями. Посмотреть и погладить — в сетке загонов зияют обширные дыры — их можно совершенно бесплатно. В лесопарке есть и другие животные: лошади (половина — чьи-то, а половина так, лесопарковые), енотовидная собака, верблюд, куры, кролики, лиса и несколько шетландских пони. Всех вышеупомянутых можно посмотреть (и погладить, кто покладистый) за какие-то небольшие деньги — 350 рублей на семью из максимум четырех человек. На что уж этих денег хватает питомнику — не знаю.

Судя по состоянию ограды, перспектива у оставшихся четырех зубробизонов — не блестящая. Куры и кролики, наверное, как-нибудь справятся.

Примерно до конца 1960-х — начала 1970-х годов дикие животные в субэкваториальной и экваториальной Африке истреблялись почти невозбранно. В Кении, к примеру, сафари запретили только в 1977-м. Однако основные потери были связаны не с охотой как таковой, а с двумя более важными факторами — освоением земель белыми фермерами и долгим периодом нестабильности, последовавшим за окончанием колониальной эпохи. Фермеры, осваивая земли, во-первых, лишали многие виды привычной среды обитания, а, во-вторых, вели, несмотря на то, что охота была официально запрещена, отстрел диких животных: так, в Южной Родезии (Зимбабве), по некоторым оценкам, за период 1919–1960 годов было истреблено около 680 000 животных — фермеры пытались лишить «продовольственной базы» муху це-це, переносчика смертельной «сонной болезни». Буйволов истребляли, опасаясь, что они заразят смертельными болезнями фермерский скот. Крупных хищников — из понятных соображений защиты того же скота. Популярная пословица того времени гласила, что «нельзя заниматься животноводством в зоопарке». Любопытно, что животноводство это — по крайней мере, в Родезии — пользовалось значительной поддержкой государства. Без такой поддержки оно вряд ли стало бы таким масштабным: еще в 1950-х противники экстенсивного освоения земель говорили, что африканские эндемики лучше приспособлены к местным условиям, и если дать им размножаться, а потом отстреливать на мясо, хозяйствование будет куда как эффективнее.

Эта точка зрения себя не оправдала: в 1961 году родезийским фермерам действительно разрешили отстреливать животных по квотам. К 1964 году уже 33 фермерских хозяйства выбирали 34% этой самой квоты. За период с 1964 по 1968 год производство мяса упало с 1200 до 80 тонн в год — казалось, что идея разведения диких животных на частных землях потерпела крах. Однако, к 1974 году, т.е. к тому моменту, как разгорелась гражданская война, приведшая в итоге к свержению правительства Яна Смита и воцарению нынешнего президента Мугабе, разведением диких животных для сафари уже занимались 17 хозяйств (в общей сложности, 1,7 млн га земли), а владельцы еще 150 ферм (1,4 млн гa) проявляли к этому занятию интерес. Министерство национальных парков и дикой природы разработало строгие правила лицензирования подобной деятельности и организовало тренинги для фермеров. Деятельность эта оказалась настолько успешной, что до самого последнего времени (т.е. до 1999 года, когда страна окончательно полетела в тартарары) профильные зимбабвийские институции считались лучшими в Африке.

Смысл тогдашних нововведений состоял в том, что контроль за соблюдением численности популяций диких животных, их отстрелом в рамках сафари и прочим передавался фермерам: закон 1975 года «О национальных парках и дикой природе» признавал их appropriate authority в этих делах. Это не касалось видов, «нуждающихся в особой защите». Государственные лицензии на подобную деятельность имели строго соблюдавшиеся ограничения, но были для фермеров бесплатными.

Во второй половине 1970-х война развернулась в полную силу — и продолжалась до 1980 года, когда Роберт Мугабе победил на выборах. После этого туризм быстро пошел на поправку: в 1980 году национальные парки Зимбабве посетило около 162 000 человек, а в 1990-м — уже более 719 000, — это в стране, не имеющей выхода к морю и памятников архитектуры.

Довольно давно, уже в начале 1970-х, оказалось, что разводить диких животных выгоднее, чем скот. При этом поначалу больше денег приносили сафари, т.е. собственно охота, однако уже в начале 1980-х фермеры переключились с охотников на туристов с фотоаппаратами. Так, например, ферма Росслин с 1948 до середины 1960-х годов специализировалась на разведении скота. Финансовые потери привели к тому, что в 1967-м ее владельцы решили заняться дикими животными, популяция которых выросла за следующие четыре года в полтора раза. Подобное происходило как на сложных для сельского хозяйства землях, так и на тех, что традиционно считались исключительно подходящими для животноводства. К концу 1980-х прибыли хозяйств, разводящих животных для сафари (причем уже для фотосафари, а не для собственно охоты) в среднем в два раза превышала прибыль хозяйств скотоводческих.

Дело, разумеется, не ограничивалось прибылью фермеров: новые национальные парки привлекали в страну все больше туристов, от чего выигрывали далеко не только фермеры; экологическая ситуация улучшалась; государство экономило деньги на сельскохозяйственных субсидиях; снизился уровень деградации земель. К 1998 году на 30% территории Зимбабве были созданы практически тепличные условия для самых разных диких животных.

То, что произошло со страной в дальнейшем, — отдельная и очень печальная история, про которую мы когда-нибудь еще поговорим. Здесь заметим только, что пример Родезии-Зимбабве — не исключение. Передача земель под частные национальные парки помогла, например, восстановить популяцию слонов и жирафов в ЮАР, где и те, и другие долгое время находились под угрозой. Обширная программа передачи национальных парков в частную собственность привела к процветанию и туристическую отрасль Намибии.

Тем не менее, я не думаю, что все российские заповедники нужно завтра же отдать в частные руки. Южноафриканский положительный опыт в определенном смысле был продуктом благоприятного стечения обстоятельств:

• во всех трех странах, рассматриваемых обычно в качестве модельных, у земли, на которой возникли частные национальные парки, уже были хозяева, решающих, как они будут ей распоряжаться;
• во всех трех странах на момент возникновения частных национальных парков существовали сравнительно сильные государственные институции, в частности, судебные. В Намибии они сохранились, в ЮАР, в общем, тоже, в Зимбабве к настоящему моменту полностью разрушены — однако стартовые условия были схожими;
• разведение диких животных на этих землях оказалось самым выгодным способом их использования.

Тут самое время вернуться к Мише, Артуру, Даше и Октавии.

Что полагалось бы предложить в завершение этого небольшого экскурса по «зеленому либертарианству»? Принять закон (пусть и местный, если возможно) о позволении частным лицам владеть заповедниками — нынешний закон таковых, кажется, не предусматривает. Соответствующий исторический опыт в России имеется: всемирно известная «Аскания-Нова» в Херсонской области — частный заповедник, он был открыт 1874 году бароном Фальц-Фейном, а государственным стал в 1921-м (до 1916 года государственных заповедников в России вообще не было, только частные). Потом выставить Токсовский лесопарк на аукцион со строгими правилами лицензирования и удовлетворенно наблюдать за увеличением популяции зубробизонов, счастливой жизнью енотовидной собаки Диего, верблюдицы Гюльчатай, шетландских пони (имена я запамятовал) и кроликов, которые так быстро плодятся, что всяко не уследишь.

Однако у меня нет ощущения, что все это реалистично. Во-первых, закон такой принять некому. Какой-нибудь принять можно, но получается известно что. Во-вторых, непонятно, кто будет следить за строгими правилами лицензирования — государства-то у нас нет. Жители Токсова и окрестностей, которые, по идее, должны были бы быть в этом заинтересованы, не имеют для этого ни времени, ни опыта, ни инструментария. А если вдруг они захотят приобрести такой опыт или инструментарий — так жители Химок расскажут им, что почем. В-третьих, есть подозрение, что гораздо выгоднее будет построить там, в лесу, коттеджи — ну, или просто дома, все-таки полчаса на машине от Петербурга.

Тому, что у нас вместо государства, зубробизоны ни за чем не сдались, их даже не подоишь толком, как с козла молока называется. Тем, кто лесопарк мог бы купить, — тоже непонятно зачем его содержать, когда в строительстве такая норма прибыли. Гражданам — ну, вот было три года назад семь зверей в питомнике, а теперь четыре. Последних потерявшихся, я напомню, разделали в лесу браконьеры на шкуры и мясо. Работникам питомника они нужны, это да — но сколько тех работников? Так они, значит, и живут — голые зубробизоны на голой земле, у них небольшое окно возможностей, скорее форточка, а если по правде, то дыра в сетке. И вот, они к ней подходят по очереди, смотрят — что там, снаружи?

Несмотря на всю свою никому вроде бы ненужность и беззащитность, зубробизоны у нас все равно большие и сильные, пусть их и мало, всего четверо — Артур, Миша, Даша и почему-то Октавия. А вот институции — слабые. И что с этим делать применительно к данному конкретному случаю, я не знаю.