Кирилл Рогов / 24 августа

Слабое место «сильной руки»

Недавно был на «Эхе Москвы»: в передаче «Большой дозор» обсуждали 10-летие Путина. В самом конце соведущий Максим Трудолюбов (мой давний друг) говорит: «Под конец передачи перейдем к главному. К тому, что в культуре России по традиции нам свойственна любовь к одному лидеру, у нас должен быть один лидер, такова наша культурная традиция, наше наследие». Я видел, что на часах — одна минута, и не стал отвечать развернуто: «Или нелюбовь к одному лидеру. Не знаю. Мне кажется, что у нас, если говорить серьезно, нет оснований, чтобы делать такие заключения».

Продолжим здесь. Какое несчетное число раз приходилось слышать и читать это: «Власть в России носит персоналистский характер, русским нужен лидер, вождь, сильная рука, именно это воплощает для них идею власти, государственной власти». Вот, и на днях открываю статью, посвященную анализу современных электоральных процессов, и во втором абзаце читаю: «Первое, что следовало бы учесть, оценивая российскую политическую систему — это ярко выраженная персонификация власти... Эта ее черта глубоко укоренена в исторической традиции со времен самодержавия». Эта цитата вполне случайна (и принадлежит глубоко уважаемому мной человеку) в том смысле, что аналогичных можно набрать десятки. Это одно из тех базовых утверждений, которые периодически фигурируют и как аксиомы, и как предмет доказательства, и как обобщающий вывод. Так, например, у некоторых социологов это оказывается выводом из суммы эмпирических наблюдений (анализа опросов), в то время как у политологов — аксиоматической характеристикой политической культуры, дающей ключ к объяснению тех или иных событий.

А что, собственно, имеется в виду и какие аргументы лежат в основании этого утверждения, к которому принято относится как к практически бесспорному? Самый беглый взгляд на русскую историю XX века немедленно приводит к мысли, что «вождистская» модель занимала не столь значительное место в феномене «советской государственности». «Вождистским» можно считать, видимо, режим Сталина с середины 1930-х годов до начала 1950-х. При этом стоит иметь в виду, что период этот был совершенно экстремальным: число погибших в эти годы, по всей видимости, превышало 30 млн. человек, а число погибших и репрессированных приближалось к 40 млн., т.е. где-то каждый четвертый был убит или репрессирован. Это, безусловно, создавало совершенно особую социальную атмосферу и формировало специфическое общество.

Но за пределами этого периода политическая модель, по сути, не была «вождистской». Да, «культ личности» в значительной мере был обязательной бюрократической институцией советской государственности: наследием «сталинизма», который в сущности и был единственной законченной моделью «советской государственности». Но этот «культ» вовсе не был при этом каким-то живым переживанием, объединяющим нацию, и главным ремнем политического механизма. Да и сам типаж партийного вождя был глубоко нехаризматическим. Наоборот, харизматичность блокировалась механизмом партийного карьерного отбора.

Хрущева недолюбливали, Брежнева принимали как данность, Горбачева не уважали. Разумеется, аппарата корректного анализа отношения советского населения к партийному лидеру у нас нет. Но интуитивно ситуация выглядит скорее именно таким образом. Функция «вождя» состояла в том, чтобы выступать олицетворением системы. И ничего общего не имело с традицией «диктаторов». В России классических диктаторов не было никогда. Это как раз совершенно чуждая нашей политической культуре традиция.

Заслуживают некоторой рефлексии и ссылки на «российское самодержавие». Итак, это правда, что в России, как в большинстве христианских стран, государственность которых формировалась на заре Нового времени, эта государственность приняла форму самодержавия. Одни страны отказались от этой формы правления раньше России, другие сумели сохранить ее по сей день. Таким образом, само по себе «наличие» длительного периода «самодержавия» не может рассматриваться как ключевая характеристика политической культуры.

Анализировать отличия концепций монархической власти (и их эволюции) в России и Европе было бы здесь и самонадеянно, и неуместно. Укажем лишь, что история русского монархизма вместила в себя правление двух династий, что вполне соответствует опыту и других европейских монархий. При этом вторая династия была легитимирована при помощи своего рода демократической процедуры. Это, вероятно, наложило важный отпечаток на всю ее историю и определило специфические слабости русского монархизма.

Фактически династический принцип — институт наследования — по-настоящему укрепился очень поздно («цу шпет», вспоминая одно бон мо). Когда патриарх Иоаким решил нарушить принцип старшинства и посадить на трон третьего сына Алексея Михайловича в обход второго, он симулировал некий «собор», по всей видимости, опираясь на представление, что, поскольку начало династии имеет выборное происхождение, то и династический принцип наследования имеет условный и ограниченный характер (божественная воля выражает себя посредством воли соборной). Это же мнение о неважности династического принципа старшинства, как ни парадоксально, разделял и его избранник — третий сын Алексея Михайловича, Петр. И понятно почему: какие собственно были у него основания считать этот принцип важным? Не мог же он видеть в себе изначально незаконного монарха, а в драматической истории своей молодости — справедливое наказание за совершенное (не им) преступление закона. Так или иначе, но спровоцированный уже Петром Алексеевичем династический кризис был (на мой взгляд) вполне преодолен лишь в царствование Николая I. Но в этот момент в России уже существовало «критическое общество» — неформальный институт, сформировавшийся как естественный оппонент абсолютизма.

С другой стороны, и в народном мнении (насколько можно оперировать этой ненаучной категорией, опираясь на историографию) со времен кризиса первой династии (царевич Дмитрий) сформировалась устойчивая оппозиция «истинного / неистинного царя». То есть представление о соответствии монарха «образцу» оказывалось в некотором смысле важнее, нежели вопрос о законности. Здесь можно было бы усмотреть аргумент в пользу сторонников «персоналистской» теории власти в России: в том смысле, что личная харизма монарха значила больше, чем институциональная характеристика «законности» его прав на трон. Каждый монарх в XVIII веке вынужден был утверждать свое право на престол как бы ad hoc, не имея надежной опоры на закон. Но верно и другое рассуждение: каждый монарх оказывался в жестких рамках необходимости следовать некоторому «образцу» монарха. А потому экстатический деспот и законный царь Павел I (или Петр III), в результате, оказывался в глазах общества гораздо менее законным (настоящим) царем, нежели «системная» узурпаторша Екатерина II.

Так или иначе, но распространенное рассуждение о генетической привязанности русского народа к «сильной руке» («это у нас в крови») при здравом размышлении наталкивается на тот факт, что эта самая «сильная рука» в русской истории встречается крайне редко. Конечно, мечта о «справедливом царе» и беневолентном диктаторе является важной и значимой константой политических представлений. Но так ли это необычно для обществ со слабыми политическими институтами? И означает ли это действительную привязанность к такой модели, если модель эта практически никогда не реализуется?