Кирилл Рогов / 15 июля

Популярен ли Путин?
И еще два слова о компоте

В ходе опроса «Левада-центра», выясняющего отношение россиян ко второму процессу Ходорковского-Лебедева, задавался в числе прочих вопрос: «Как вы думаете, могут ли люди, которые во время социологических интервью критически высказываются в адрес властей, в дальнейшем подвергнуться преследованиям со стороны властей?» Ответили «определенно да» 4% опрошенных, «вполне вероятно» — 19%, «маловероятно» — 46% и «совершенно исключено» — 21%. Еще 11% затруднились ответить.

Комментарий «левадовцев» меня удивил: «Две трети (67%) респондентов не опасаются в ходе социологических опросов критически высказываться в адрес властей (23%, напротив, опасаются подобных высказываний). Такой порядок величин говорит о том, что в целом можно с относительной уверенностью полагаться на независимость суждений российских респондентов, по  крайней мере, их более молодой, наиболее информированной, квалифицированной и обеспеченной части». Тут, конечно, очень важны были бы сопоставления — как межстрановые, так и хронологические. Но в целом, реакция непрофессионала на эти данные прямо противоположная: лишь каждый пятый россиянин чувствует себя абсолютно безопасно, отвечая на вопросы социолога. Каждый четвертый предполагает, что ему это может аукнуться. 11% затруднившихся также должны быть, видимо, причислены к чувствующим себя не совсем комфортно и свободно в ходе опроса. Они не сказали, что не опасаются отвечать.

Еще более серьезной картина может представиться нам, если мы предположим, что большинство тех, кто допускает «преследование» за неправильные ответы, отказывается отвечать на вопросы социологов. Это логично. Менее логично как раз поведение тех, кто допускает возможность преследования, но все же не отказывается отвечать. Нам приходится сделать вывод, что в реальности, т.е. в обществе в целом, доля тех, кто опасается последствий ответов гораздо выше, чем в выборке социологов. Не менее трети? Или 45%? Или 55%?

Именно поэтому столь важно было бы узнать динамику. Потому что это прямо подводит нас к обсуждению более глобальной проблемы социологии в «закрывающемся» обществе, т.е. движущемся от «открытой» политики к «закрытой». Это уже поднимавшийся вопрос о том, какова в целом динамика отказов от социологического интервью. Этот параметр никогда не отражается в опросе. «Затруднившиеся ответить» — это те, кто согласился отвечать, но не нашел ответа на конкретный вопрос. А вот число тех, кто (по любым причинам) сразу отказался участвовать в опросе — мы его никогда не видим. А ведь если оно резко меняется, это может быть серьезным индикатором и важным «дефлятором» полученных социологических данных.

Можно предположить, что в ситуации изменения уровня «открытости» общества, изменения места политики в общественной жизни и диффузии институтов общественно-политической коммуникации этот параметр будет существенно меняться. Не обязательно даже главным двигателем изменений является страх. Люди в большинстве не имеют собственной четкой системы политических представлений. Они выбирают из некоторого меню. В ресторане далеко не всегда есть ровно то, что вы хотели бы сейчас съесть (почти никогда нет), но у вас есть представление, чего вы точно не хотите и что более-менее подойдет. Таков же выбор человека, отвечающего социологу. Одно дело, когда политические коллизии и альтернативы ежедневно «мечутся на вас» из телевизора. Вы вовлечены в процесс, и ответ на вопрос социолога вам элементарно не сложно сделать. Другое дело, когда ваши представления и ощущения за вас еще не сформулированы. Или сформулированы односторонне, не совсем как вам подходит. Вы идете по пути (у вас еще ребенка из детсада неизвестно кто забирает сегодня!) наименьшего сопротивления — либо отказываетесь отвечать, либо отвечаете так, как проще. Возникает несколько фильтров. Одни -- психологические (страх, опаска), другие -- понятийные (отсутствие адекватного политического языка).

Продолжая ресторанную тему, представим, что вы попали в такой ресторан «советского типа». Там в меню написано: «Первое — суп. Второе — картошка с мясом. Третье — сок, компот». Подходит к вам официантка с блокнотом и непроницаемо отстраненным видом. Вы пожимаете плечами: «Так что ж тут заказывать?» «Вам сок или компот?» — со сдержанной нетерпимостью к вашей тупости спрашивает наша дива. «Сок, нет — компот, нет, пожалуй, лучше все-таки сок», — смущенно бубните вы. Ну, что ж: вы сделали свой политический выбор. Но официантка продолжает стоять недвижимо с лицом командора. Вы — в растерянности. «Хлеб будете?» — уже с нескрываемым раздражением звучит вопрос. «Да, хлеб — да. Хлеб — обязательно!» Вот видите, у вас даже есть политические принципы, о которых вы сумели твердо заявить. Браво. И хорошо, что в целом вы сделали правильный выбор: вы хотите суп и картошку с мясом. Как все.

Социологи не любят говорить о полевой технике опросов и возможных искажениях на этом уровне. Но интересы социологии, мне кажется, требуют этого разговора. Публикация «рейтингов политиков» в неконкурентной политической среде, в среде с нарушенными условиями функционирования самого института "рейтингования" может оказаться мистификацией. И больно ударить по авторитету социологии. «Рейтинги» работают, когда у вас есть конкуренция. «Рейтинги» — это как ставки, когда вы наблюдаете на ипподроме забег: Пегая или Рябая? Если бегут лошадь, мышь и черепаха, то ваше уверенность в преимуществах Пегой не стоит ничего. Здесь ноль содержания.

Строго говоря, мы ничего не можем сказать сегодня о «рейтинге Путина». Подходя к делу с некоторой долей интеллектуальной ответственности, мы можем сказать, что наблюдаемые данные ненадежны и — в принципе — скорее всего иллюзорны. Метод проверки соответствия иллюзии реальности нам на данном этапе неизвестен.