Кирилл Рогов / 1 июля

Почему Россия не Казахстан

Вчера в московском Карнеги А. Аузан рассказывал про «казахстанский проект», который перестал быть тайной. «Казахстанский проект» — это вот что: группа российских экспертов довольно долго (но под покровом тайны) разрабатывала по заказу администрации президента Казахстана программу «дерегулирования». Прообразом ее был пакет мер по дерегулированию, принятый в России в начале 2000-х. Сам Аузан признал, что российский проект имел определенный эффект в короткой перспективе, но к 2005–2006 годам этот эффект был уже был полностью исчерпан. Административные издержки малого и среднего бизнеса вернулись к первоначальным значениям. И стало даже хуже, заметил Аузан: «Мы вытеснили мягких рэкетиров, место которых заняли более сильные и жесткие». То есть вместо санэпидемнадзора (да не стыдно нам будет произносить это слово) пришли представители силовых и фискальных ведомств.

«Казахстанский проект», насколько я понял, шире, чем российское «дерегулирование». Его предельные рамки определяются пожеланием казахстанского руководства (точнее — какой-то его части) написать программу мер, которая сняла бы барьеры развития малого и среднего бизнеса, либерализовала бы среду его существования, не затрагивая, разумеется, основ политического строя. То есть реализовала бы мечту всех восточных автократов — «либерализм без демократии». (Неплохо, впрочем, уже то, что такая мечта есть.)

Аузан рассказал много занятного и про придуманные ими решения, и про расклад сил в казахстанской элите, и про тот пафос казахстанских заказчиков, что программа должна быть модельной для переходных режимов — эдаким руководством по авторитарной либерализации. Но главный вопрос, который висел в продолжении всего рассказа, был даже не вопрос об осуществимости проекта. В конце концов, кое-где удавалось сделать нечто похожее, а удастся ли здесь — Бог весть. Это ведь не повод не продумывать такой сценарий. Потому что, как говаривал, кажется, Рома Тименчик, «рукопись, не сданная в издательство, не имеет шансов быть напечатанной».

Так вот главный вопрос, который висел в продолжении рассказа, был плоским до безобразия: а что с Россией? Возможен ли этот подход здесь? Возможен ли некий серьезный запрос недемократического правительства на либерализацию. Интуитивно ответ приходил на ум сразу: нет. Но почему? Почему невозможно и почему этот ответ приходит на ум сразу?

Сравнение — великая вещь. Сравнение российской «не-демократии» с «не-демократией» казахской позволяет вспомнить о тех вещах, которые уже замылились, забылись в силу своей очевидности. Интуитивная реакция на вопрос является результатом интуитивного ощущения принципиального различия в устройстве двух «не-демократий» (при том, что, разумеется, у них есть значительное количество общих черт и даже, наверное, немалое число черт, которые являются результатом взаимного влияния).

Самое существенное различие находится, видимо, в области генезиса «не-демократии» и характера взаимодействия и борьбы элит.

Для Казахстана Назарбаев — монарх, учредитель государственности, бай (или бей?). Он взаимодействовал с Москвой до распада СССР, он привез в Казахстан независимость. Он устанавливал правила игры. Из его рук игроки получали собственность и ресурсы. Он растил и подтягивал молодые элиты. Их борьба со «стариками» обеспечивала ему положение арбитра. Он тасует и стравливает элиты, одних приподнимает, других осаживает, разделяет и властвует. Но практически все, что есть сегодня казахская государственность и казахский капитализм, — это все он и это все при нем.

Совсем другое дело — Путин. Путин — лидер реванша. Несмотря на то, что он вроде бы пришел к власти как преемник, и его популярность, и реальное укрепление его во власти имели основой его антиэлитное поведение, его борьбу с элитами 90-х. И губернаторскими, и олигархическими. Недовольство ими он использовал для легитимации отъема у них полномочий и собственности... и передачи всего этого «своим людям».

Для традиционных элит Путин — чужак, выскочка, такой же вынесенный случаем наверх человек, как и многие олигархи 90-х. Он пришел со своей командой «чужаков», объединенной принципами личной преданности и земляческой солидарности во враждебной среде. Принципиально важные места и позиции достаются только им. Иногда назначения имеют характер вызова и издевательства. Если бы у Путина был конь, он точно бы получил важное назначение. Вполне мог бы стать сенатором. Или председателем Центризбиркома. Для традиционных элит эти люди — захватчики, питерские опричники. Которые только и умеют, что отнимать. И никогда ни с кем не конкурировали на других основаниях, не с позиций силы.

И эта война продолжается. «Путицы» не могут ослабить вожжи, потому что любое проявление мягкости будет воспринято как слабость и сигнал для следующего реванша. Тем более что личная популярность Путина ощутимо снижается. Он уже не является культовым брендом, как в начале 2000-х. Чтобы сохранять захваченные позиции, им надо захватывать все новые бастионы. По всей видимости, путинская агрессивность во внешней политики есть прямое следствие и продолжение этих генетических черт. Экспансия, захват — это modus vivendi, позволяющий держать команду в тонусе, контролировать внутренние конфликты и даже инкорпорировать некоторых представителей старых элит. Какая тут и где может быть «либерализация»? Где тот загончик, в котором можно оставить вольность?

Помимо вторичного передела 2000-х, легитимность которого еще не признана традиционными элитами, а потому и передел нельзя считать оконченным, существует и еще одно отличие, определяющее иную траекторию развития России на ближайшее время. В отличие от Назарбаева, Путин не пошел на изменение Конституции и не попытался узаконить пожизненное формальное президентство. Причины этого шага можно обсуждать отдельно, как и политические последствия, которые выглядят весьма неоднозначными. Но у разыгранной Путиным оригинальной комбинации обнаружились некоторые неизбежные дополнительные издержки, которые выглядят на сегодня чрезвычайно опасными для российской экономики.

Частичную утрату легитимности в связи с пересадкой из президентского в премьерское кресло Путину приходится компенсировать резким наращиванием личного вмешательства в экономику. Это часто называют в российской прессе «госвмешательством», но это не точно. Это не госрегулирование, это именно захват экономики, своеобразная попытка ее корпоративизации, что ли. У российского правительства сегодня (думаю, не открою секрета) вообще нет никакой «антикризисной программы». Нефть — наша единственная антикризисная программа. Зато полным ходом под прикрытием антикризисных действий в режиме «ручного управления» идет пересмотр правил и баланса сил в разных секторах экономики.

Для меня новая эпоха экономической жизни страны началась 24 июля 2008 года — знаменитым угольно-металлургическим совещанием, героем которого стали г-н Зюзин и еще некий «доктор». Принципиально новым было то, что в отличие от прежних случаев медицинского вмешательства, предметом разборки был не актив, а цены. Стал ясен новый принцип «настройки» (захвата) экономики: точечное управление ценой контрактов (отчасти об этом и моя последняя колонка в «Новой газете»). Почему такое развитие событий выглядит практически неизбежным — отдельная тема. Но, кажется, именно движение по этому пути грозит экономике действительно тяжелыми последствиями в будущем. И совершенно очевидно, что этот «докторский» подход к экономике исключает возможность «ограниченной либерализации». Напротив, предопределяет движение скорее в обратном направлении. Это движение есть даже не предмет сознательного выбора, а последствие тех ловушек, которые сами себе расставили «невские реваншисты».