Кирилл Рогов / 11 июня

На поезде прошлого: рынок без рынка и демократический авторитаризм

Наблюдение за эволюцией политэкономических реалий сегодняшней России оставляет ощущение откручиваемой назад кинопленки. Самое завораживающее в этом процессе то, как, сказав «А», игроки не могут через какое-то время не сказать «Б».

Я помню в начале 2000-х, в редакции одной из газет (судьба которой сложилась неудачно), мой приятель, весьма умный, сетовал: ну, как объяснить этим правозащитникам и догматикам-либералам, что Сурков современный, нормальный человек и, возвращая гимны-флаги, он вовсе не собирается возвращаться в Советский союз, это просто такой боковой ход, который позволит продвинуться вперед, а не переть напролом как Чубайс. (Этот разговор был очень популярен тогда, хотя автором «нового пути» был, конечно, не Сурков, а А.С. Волошин.) Каждый раз дело выглядело так, что пересмотр «либеральных догм» является сугубо техническим, тактическим и совершенно не означает «понятийного демонтажа» рыночной и демократической идеологии. Но каждый шаг неумолимым образом требовал через какое-то время нового шага в том же направлении.

Два впечатления последних дней - в развитие темы предыдущего поста: это дебаты на нефтяной секции Петербургского экономического форума и доклад Института общественного проектирования о политической системе и перспективах демократии в России.

В целом изложенная на нефтяной сессии концепция «победителя ЮКОСа» и главного (по результату) российского нефтяника г-на Сечина незатейлива: смысл ее в том, что рынок нефти надо сделать максимально похожим на газовый рынок (в газпромовском варианте). Т.е. долгосрочные контракты вместо спотового и фьючерсного рынка. Интересно, что опорными понятиями для описания главных проблем нефтяного рынка оказались термины «спекуляция» и «справедливая цена». Ими охотно оперировали не только г-н Сечин, но и другие нефтяные генералы, объявившие даже саму «справедливую цену» — $75 за баррель. Термин «спекуляция», собственно, означает, что кое-кто на рынке продает/покупает товар по неправильным ценам, а термин «справедливая цена» означает, что кто-то знает, по каким ценам продавцы/покупатели должны продавать/покупать на рынке товар. Два эти понятия как две половинки яблока сложенные вместе вполне отражают ту мутацию понятий, которая происходит в российском политическом мейнстриме, и то экономическое воззрение, которое складывается по ее результатам и вполне уже главенствует в умах российских, а правильнее уже будет сказать — советских руководителей: на рынке должно быть как можно меньше рынка.

Г-н Сечин даже отчасти концептуализировал это, употребив в своей речи словосочетание «эффективный рынок». Продолжая тему, можно будет в будущем также различать, например, просто «спортивные соревнования» и «эффективные спортивные соревнования». Последние будут, понятное дело, отличаться тем, что в них призовые места предсказуемо достаются нашим (эффективным) спортсменам.

Примерно то, что происходит с понятием «рынок» в умах советских руководителей и нефтяников, происходит с понятием «демократия» в умах советских обществоведов. Признаться, сам доклад созданного и курируемого В. Сурковым Института общественного проектирования (название-то до чего славное!), представляющий собой набор аналитических записок разных авторов по конкретным направлениям, я пока не осилил, а довольствовался лишь текстом «Основных тезисов...», разосланных к сегодняшней презентации доклада.

В первом же разделе «Недостатки подходов нормативной политологии» (раньше на этом месте писали «буржуазной») сообщается, что демократия мутирует во всех развитых странах и классическое представление о ней безнадежно устарело. В целом же, логика изложения следует той кремлевской антикризисной доктрине, о которой я писал в предыдущем посте: «модернизация вместо либерализации» (авторы прямо указывают, что их «Тезисы...» являются ответом ИНСОРу). Само слово «модернизация», впрочем, не упоминается. И это неспроста.

В концепте «авторитарной модернизации» упор у авторов «Тезисов...» явно смещается на слово «авторитарный». Главный посыл: кризис должен стать точкой «прорыва». Само по себе направление прорыва имеет вполне анекдотическое описание: «У России сегодня пока еще есть средства на запуск достаточно серьезной программы государственного развития. Она должна быть связана с экологией и экологическими продуктами, с научными разработками и образованием, здравоохранением, жилищным строительством, транспортом, производством и сбережением энергии. И, конечно, освоением всей длиннейшей линейки современного оборудования и технологий добычи, переработки и транспортировки углеводородного сырья». Это такая концепция «энергетической сверхдержавы» от Путина плюс приоритеты инвестирования Барака Обамы — смешать, но не взбалтывать.

Основные же эмоции авторов тезисов отданы описанию технологии «прорыва». К этим мыслям авторы возвращаются много раз и с нажимом:

«России необходимо лидерство в ситуации национального кризиса, это всегда харизматический процесс, а харизма в политике плохо совместима с обыденной конкурентной демократией».

«Государство в России регулярно выполняло роль главной мобилизующей силы, но также оно опиралось в моменты опасности на патриотический подъем общества».

«Надо ставить задачи и не упускать их затем из виду, добиваться исполнения, придумывать и обсуждать большие идеи, тем самым восстанавливая тонус госаппарата и социума. Если аппарат будет в тонусе, то на кризис уже будет, чем реагировать».

 «В ситуациях войны и кризиса успешная политическая система становится харизматичной и поэтому неизбежно более авторитарной. В буре требуется капитан».

«И все же при обобщении результатов на первый план вышла не проблема институтов, а вопросы политического лидерства — категории, определяемой как "процесс постоянного приоритетного и легитимного влияния на объект политики (общество, организацию или группу) авторитета одного или нескольких лиц"».

Иными словами, «Основные тезисы...» фактически посвящены тому, чтобы идеологически обосновать легитимность авторитаризма в России в современных условиях. Все эти тезисы (до единого) повторяли десятки диктаторов и их пропагандистов и идеологов на протяжении XX столетия. Таким образом, станцию «суверенная демократия» мы уже проехали, едем дальше.

Авторы как будто мучаются вопросом: «нужна ли России демократизация?» — и полемизируют здесь с «медведевцами» из ИНСОРа. (При этом философически замечают: «В то же время продолжительный опыт демократизаций политических режимов Европы показывает, что распространение свобод оказывается успешным тогда, когда их есть, кому вручить». Надо сказать, что похожую мысль пыталась выразить еще императрица Екатерина II — было это 220 лет назад.)

Но на самом деле, под покровом этих кренделей на воде авторы тезисов обсуждают другую, не сформулированную ими проблему. Нынешний российский политический режим не является наследственной монархией, чтобы рассуждать о том, есть ли «кому вручить» свободу; напротив, он сложился в значительной степени благодаря той широкой поддержке, которую имел Владимир Путин в прежние годы. Однако условием легитимности этого режима является экономический рост и, как следствие, рост доходов общества. Это состояние и было концептуализировано преимущественно в понятии «суверенной демократии». Такой тип квази-демократии еще называют иногда «делегативной демократией» (в том смысле, что общество делегирует некоему авторитету права по решению большинства вопросов собственной компетенции). Однако в этой модели сама постановка вопроса: «Нужна ли демократизация России?» — является узурпацией. Не дело делегата рассуждать, должен ли он возвращать делегированные ему права.

Реальная проблема заключается в том, что легитимность сложившегося политического режима на сегодня если не подорвана, то видимо, ощутимо пошатнулась. Скажем так: вполне обозначена ее хрупкость. А потому идеологическое обоснование необходимости авторитаризма «в сложившихся исторических условиях» — следующая станция нашего увлекательного путешествия на поезде, идущем в прошлое. В конце концов, транспорт - это ведь, как было сказано, один из приоритетов «государственного развития».