Элла Панеях / 13 июля

Обыкновенный вердикт

Приговор по делу Самодурова–Ерофеева вызвал такую дружную и многоголосую волну возмущения, как будто все эти милые интеллигентные люди не более чем в третий раз в своей жизни — после Басманного и Хамнического судов — внимательно следили за судебным процессом и ни разу в жизни не поинтересовались, как выглядит уголовное судопроизводство в России в общем случае, без камер и знаменитостей.

Дорогая общественность, позволь тебя разочаровать. С осужденными произошло ровно то, что без всякого политического заказа происходит с немолодыми, среднеобеспеченными, семейными людьми с высшим образованием, нерецедивистами, обвиняемыми по ненасильственной статье и очевидным образом ни в чем не виноватыми, если им довелось попасть в руки российского правосудия. Перечисленные социально-демографические признаки и характер обвинения практически безвариантно диктовали именно такой результат, а от этих формальных показателей исход процесса зависит в России гораздо больше, чем от существа дела. Вот если бы эти господа поехали в колонию, или вышли из зала суда оправданными — это был бы экстраординарный случай. Судите сами.

Первое. Возможности выносить оправдательные приговоры в процессах, где присутствует прокурор (т.е. по всем делам, кроме дел частного обвинения), судья в принципе не имеет. Прокуратура устроит такому нарушителю конвенции море неприятностей — у нее есть для этого все возможности. А председатель суда, панически боящийся обвинений в коррупции, как минимум крепко намылит холку — почему-то именно оправдание подсудимого считается верным признаком коррупционера. В таких делах судьи выносят два оправдательных приговора из 1000.

Второе. Перечисленные выше социодемографические характеристики делают подсудимых маловероятными кандидатами на предварительное заключение. СИЗО служит для двух целей: титульной — «закрыть» человека, чтобы не сбежал, и прагматической — выбивания признаний. Немолодые образованные семейные люди, да еще обвиняемые по такой несмертельной статье, от суда, как правило, не бегают — это статистика. Признания из этих двоих очевидным образом никто выбивать не собирался: вещдоки налицо, факта действий своих обвиняемые не отрицают. Да и в другом случае скорее всего не стали бы — комбинация образования и возраста (а значит, скорее всего, хоть какие-то связи), плюс семья (есть кому вступиться), плюс более или менее средний достаток (адвоката оплатят) довольно надежно защищают обвиняемого от совсем уж жесткой прессовки, дураков подставляться нет.

Почему важно, что подсудимые не сидели в СИЗО? Ну, просто потому, что в противном случае судье без вариантов пришлось бы дать им реальный срок — чтобы оправдать те месяцы, которые они уже провели взаперти, и лишить их возможности требовать с государства компенсации. Казна не резиновая.

Третье. Несмотря ни на реальные исходы дел, ни на свою чудовищную репутацию, российские судьи невиновных сажать не любят. Ну, не доставляет им это никакого удовольствия. Меньше не любят, конечно, чем огорчать прокуратуру, и к тому же нисколько, ни капельки не боятся — не бывает им за это ничего. Но все равно не любят. Люди же.

Ну, и какие варианты остаются у судьи в данных обстоятельствах? Можно было бы попытаться продавить заявителя (т.е. не прокурора, а самого доносчика) на примирение сторон. Это когда подсудимый признает свою вину, предлагает какие-то способы ее загладить, потерпевший говорит: «Ладно, не возражаю, пусть гуляет», а судья говорит: «Вот и ладненько». Такие варианты выгодны всем: подсудимый идет на свободу, предполагаемая жертва получает моральное или материальное удовлетворение, прокурор не запачкал мундира — подсудимый же признал себя виновным. Судье за доброту и усилия тоже достается маленький пряник: писать постановление о прекращении дела намного легче и быстрее, чем сочинять приговор с мотивировочной частью. Но если заявитель попался склочный — ну, или принципиальный, как угодно, — эта удача делает сторонам процесса ручкой (оговорка: я никоим образом не хочу сказать, что Самодуров и Ерофеев согласились бы на подобный исход; но окажись на их месте люди непубличные и безыдейные, это ничего не изменило бы).

Тут нужно четко понимать: заявитель судье такой же точно не сват и не брат, как обвиняемый. У судьи есть отношения с прокурором, с председателем суда, с квалификационной комиссией и с собственным организмом, плохо реагирующим на систематические переработки. С человеком, который объявляет себя пострадавшим, у него отношений нет — он его точно так же в первый и последний раз видит, как и обвиняемого.

Что остается судье, понимающему, что перед ним стоят невиновные люди, и не желающему отправлять их в заключение? Штраф или условный срок. Прикидываем на глазок — ну, род занятий у людей такой, что под условным им ходить, пожалуй, что и печальнее будет, чем собрать по друзьям и сочувствующим несколько тысяч долларов. Ладно, штраф — зато без поражения в правах.

Поймите правильно: я не утверждаю, что судья в данном деле руководстовался именно этой логикой. Я хочу сказать совершенно другую вещь: Самодуров и Ерофеев получили от суда ровно то же самое, что получили бы, при прочих равных, совершенно неизвестные никому люди, в случае, если бы их сосед пошел в прокуратуру с заявлением, что его религиозные чувства оскорбляют граффити на их заборе. При условии, разумеется, что у прокурора как раз не хватало «палки» в квартале по возбужденным делам, взыграло желание отличиться по модной 282-й статье или просто зуб заболел. Вот ровно это и получили бы — просто потому, что по каким-то причинам прокурор принял заявление. Без политики, без видеокамер, без шумных групп поддержки и обвиняемых и обвинителей, без звонков откуда-то сверху, без «православия головного мозга» и без «исламисты за такое режут, а мы чем хуже?», без мужика с надписью на пузе «Православие или смерть», и без тараканов в коридоре суда. Просто — люди. Просто потому, что попали.

И точно так же, человек с другим социодемографическим профилем и статьей — скажем, молодой, необразованный, непрописанный, обвиняемый в краже — подобной же накатанной колеей попадет как минимум под условный срок (есть такой анекдот — судье говорят: а правда, что ты сажаешь невиновных? Судья, гордо: нет, я честный человек, невиновному я дал бы условно). А такой же парень или девчонка, но обвиняемые в торговле наркотиками — даже если их им в карман подкинули, — примерно в той же степени безвариантно пойдут в тюрьму.

И вот это, дорогая общественность, действительно — преступление режима. Возмущаться будем?