Элла Панеях / 12 октября

Отрицательный отбор

Нет в этой стране никакого кризиса. Вернее, у бизнеса есть, а у «простых» людей — нет. Попробовала я тут по старой памяти найти по знакомству или по объявлению специалистов разного «рабочего» профиля, и поняла, что жизнь в этом смысле изменилась за последние десять лет необыкновенно. На призыв к деятелям неумственного труда на предмет немного заработать не откликнулся толком никто.

То есть вообще.

С другой стороны, у меня не заняло много времени обнаружить, что под кризис в городе появились таксистские фирмы, которые берут с пассажира столько же, сколько и бомбилы. При этом приезжают вовремя, не лихачат, как будто у них девять жизней, и не курят в салоне. Причем, что забавно — чем дешевле таксистская фирма, тем лучше — сюрприз, сюрприз! — она работает.

Сантехники, электрики, водопроводчики, грузчики — уже всех проще и дешевле вызывать через фирму, чем искать через знакомых. К этим у меня вообще только одна претензия — убирать за собой их пока не научили. Уборщицу я таким способом вызывать не пробовала, но судя по глухому молчанию всех социальных сетей, по которым я кидала клич, надо будет попытаться.

И вот еще что: в связи с необходимостью обживать квартиру и передвигаться по городу, я за три недели повидала столько вежливых, обязательных, доброжелательных, способных внятно выражать свои мысли и хорошо знающих свое дело работников физического труда, сколько за всю прошлую жизнь в Питере не повидала. С большим достоинством ребята, и видно, что далеко не бедствуют экономически. Правда, воровать у родной фирмы клиентов любят пока что по-прежнему. А вот от чаевых отказываются через одного. Классовой границы не ощущается; она, надо полагать, проходит, во-первых, ниже по социальной лестнице, и во-вторых, проходит не по линии умственный/физический труд, а скорее по линии профессионал/непрофессионал. В общем, у меня сложилось ощущение, что все, кто способен нормально работать руками, уже прекрасно себе работают, и в ус не дуют. А те, кто не работает — так это не потому, что заработка нет, а потому, что не могут или не хотят и пытаться всерьез.

Между тем, среди тех, кто работает головой, безработица вполне реальная. Так сложилось, что с месяц назад мой Институт проблем правоприменения искал сотрудника — пришло сорок резюме, и я, честно говоря, была поражена средним качеством желающих идти на исследовательскую работу, переучиваться иногда с самых неожиданных профессий, связываться с университетом, числящимся в неблагонадежных.

И ничего удивительного. Выходит, что в том узком секторе, который все еще остается более-менее площадкой для свободной конкуренции — небольшие фирмы, относительно простые услуги, прямая связь с потребителем, — кризис, как и во всем мире, делает свое дело: выдавливает с рынка труда лентяев и невежд, а с рынка услуг и товаров — жадных хапуг с необоснованными амбициями, а заодно и тех, кто слишком долго верил в невозможное: в то, что подъем не будет вечным. Дает подняться тем, кто будет лучше прежних.

В остальных... остается только печально вздохнуть. Ничего не делается продуктовым сетевым супермаркетам, продолжающим держать непомерные цены — конкурентов на этот рынок не пускают не рыночные механизмы, а многочисленные административные барьеры, которых иначе, как по знакомству с «нужными людьми», не преодолеешь. Не вылетают с рынка производители жесткой говядины и дрянных автомобилей, защищенные протекционистскими мерами правительства. В результате Россия оказалась единственной, наверное, страной в мире, где во время кризиса цены на массовые потребительские товары не падают, а вовсю растут. Ничего не делается гигантским неповоротливым корпорациям с бюрократическим штатом, в три, а то и в десять раз большим, чем у заграничных конкурентов — чем хуже работаешь, тем больше денег даст тебе родное правительство, чтобы удержать на плаву. Ничего не делается шарлатанам и пилильщикам бюджета из многочисленных «академий» и «институтов» вроде того, что изобрел прибор, якобы умеющий выявлять наркоманов простым прикосновением к человеку. Нормальным научным заведениям, естественно, сложнее: и бюджет, и благотворители, и возможность зарабатывать на сдувающемся рынке — просело все сразу, а счастливчиков, которым для того, чтобы выдать реальный результат, достаточно карандаша и листка бумаги — ну, или компьютера — осталось в научном мире очень немного. Отлично себя чувствуют защищенные законом от конкуренции «естественные» монополисты, а вот строительство, на фоне изрядного дефицита жилья, встало: выдерживать двойную — административную и коррупционную — нагрузку можно было только в условиях бурного роста, постоянно задирая цены. Угадайте, кто выживет и захватит рынок — тот, кто лучше и дешевле строит дома, или тот, кто сможет под кризис по знакомству снизить для себя эту нагрузку, давно ставшую главным фактором цен на жилье.

Коррумпированный до мозга костей «ельцинский» капитализм 90-х все-таки был капитализмом; на кризис 1998 года система отреагировала как по учебнику: сокращением издержек, продвижением инноваций, улучшением институтов, запустившими бурный рост, позднее превратившийся в бум благодаря вовремя рванувшим вверх ценам на нефть и газ. С тех пор в стране удалось построить экономическую систему, в которой разговоры о коррупции просто теряют смысл, потому что манипуляции законом, злоупотребление силой, воровство, вранье и взятки — набор практик, коррумпирующих в определенной степени любое государство, от Северной Кореи до США, — стали не «порчей», а становым хребтом и движущей силой деловой — и не только деловой — активности. Она, эта система, и реагирует на кризис парадоксальным образом, запуская на рынке самый настоящий отрицательный отбор. И нет, причина тому — не отсутствие деловой культуры, не ресурсное или какое-то там еще проклятие, и не загадочная русская душа. Прошлый кризис воздействовал на экономику нормальным образом. И сейчас в тех немногих лакунах свободного предпринимательства, которые еще сохранились, кризис действует точно также, как и во всем мире. Это именно экзотическое устройство экономики, в которой нет места ни соревнованию за потребителя, ни даже советской уравниловке. Устройство, где впрямую вознаграждается неэффективность. Почему? Интуитивно многое понятно, но четкой картины, которой можно поделиться с читателем, пока что нет в голове, кажется, ни у кого. Но, как любит говорить один из профессоров в моем университете, «it’s a researchable question». Попробуем разобраться.