15.06.2017

Алексей Цветков Коми в Сенате

Летом 1973 года значительная часть населения США была прикована к телевизорам, и поводом к этому был совсем не какой-нибудь соблазнительный новый сериал, а, вопреки всем традициям, политический процесс: в Сенате открылись слушания по так называемому Уотергейтскому делу — название ему дал вашингтонский отель, где находилась в ту пору штаб-квартира Национального комитета Демократической партии и откуда группа взломщиков, нанятая персоналом канцелярии президента Ричарда Никсона, попыталась выкрасть документы. Специальный двухпартийный комитет Сената заседал с целью установить, действительно ли в ходе президентской кампании Никсона имели место «незаконные, неподобающие и неэтичные действия». 

Результат расследования известен: Никсон, во избежание импичмента, предпочел уйти в отставку и был помилован пришедшим ему на смену вице-президентом Джеральдом Фордом. Резонанс от этого события был глобальным — как-никак, речь шла о смещении главы одного из самых могущественных государств. Насколько я помню советские газеты того времени, в Москве просто не могли взять в толк, что происходит, и комментарии были крайне скупыми.

Нечто подобное имело место в четверг 8 июня нынешнего года, с той разницей, что аудитория была еще шире (29,5 миллионов против тогдашних 13 с лишним). В Вашингтоне, где главным работодателем является правительство и где пристрастие к политическим новостям особенно ощутимо, многие бары объявили утреннюю акцию с телевизорами и пивом, а явка на службу оказалась предсказуемо низкой. Все ожидали показаний, которые собирался дать членам Сената бывший директор ФБР Джеймс Коми, незадолго до этого внезапно освобожденный от должности президентом Дональдом Трампом. Как и 44 года назад, в центре внимания снова оказалась фигура самого президента.

Тут уместна небольшая справка. ФБР — федеральная полиция США, где в каждом штате и муниципалитете существует своя, независимая от Вашингтона полиция, следящая за исполнением местных законов, которые, согласно Конституции, находятся за рамками компетенции федерального правительства. Формально ФБР и его директор подчиняются министру юстиции, а в конечном счете — президенту. Директор — должность, занимаемая по назначению сверху, а не в ходе карьерного роста, и, как и в случае любой подобной должности, президент имеет право уволить занимающее ее лицо, назначенное им самим или его предшественником, без каких-либо объяснений.

Но хотя к директору ФБР это относится в полной мере, он пользуется негласной прерогативой во избежание административного давления на правосудие. Его назначают сроком на 10 лет, который может покрывать разные администрации. Личные встречи, тем более с глазу на глаз, между президентом и директором ФБР — крайняя редкость, а случай досрочного увольнения такого директора известен пока единственный: 24 года назад президент Билл Клинтон отправил в отставку Уильяма Сешнза, который сам был объектом расследования и отказался покинуть свой пост добровольно. Сотрудники администрации Трампа объяснили увольнение Коми его недопустимым вмешательством в ход президентской кампании Хиллари Клинтон, возможно, приведшим к ее поражению на выборах — объяснение более чем странное, поскольку сам Дональд Трамп с похвалой отзывался об этом вмешательстве. Как уже случалось не раз, Трамп почти немедленно опроверг эту гигиеническую версию, заявив, что давно намеревался избавиться от Коми и что расследование связей его кампании и администрации с Россией было важным фактором в этом решении. После этого он еще не раз пытался скомпрометировать бывшего директора ФБР, утверждая, что он развалил работу ведомства, что он там крайне непопулярен, а в доверительной беседе с российским министром иностранных дел Сергеем Лавровым и послом РФ в США Сергеем Кисляком назвал его «чокнутым» и «показушником».

Из слов самого Коми, попавших в прессу еще до слушаний, вырисовывается иная версия. Трамп пригласил Коми на обед в Белый дом, вынудил остаться с ним наедине и «выразил надежду», что ФБР оставит в покое бывшего советника президента по национальной безопасности генерала Майкла Флинна, то есть прекратит открытое против него уголовное расследование. Флинна обвиняют в сокрытии связей с Россией.

Уже в начале слушаний Коми объявил версию президента «просто-напросто ложью» и в дальнейшем повторял этот термин, что само по себе довольно беспрецедентно в официальной обстановке в отношении столь высокопоставленной персоны — я помню дискуссию журналистов компании NPR о том, как бы поделикатнее называть многочисленные несоответствия высказываний Трампа очевидным фактам. По словам Коми, хотя президент сформулировал свое пожелание как надежду, в этой ситуации он ощутил его как прямое давление со стороны вышестоящего лица. Следует отметить, что показания Сенату бывший директор ФБР давал под присягой, нарушение которой чревато уголовной ответственностью. И тем не менее сам Трамп уже на следующий день заявил, что лжет Коми, а не он, что никакой просьбы и давления с его стороны не было и что он «на сто процентов» готов заявить об этом под присягой.

Что касается хода слушаний, то следует отметить две вещи. Во-первых, практически все сенаторы, задававшие вопросы, относились к Коми с видимым уважением и никто не высказал прямого сомнения в его словах — разве что в толковании описываемых им событий. Во-вторых, уж если кто любит показуху, так это сенаторы, особенно в присутствии телекамер, но в данном случае они в основном вели себя на редкость сдержанно и почти не отклонялись от повестки дня. В ходе опроса бывший директор ФБР, в частности, подтвердил, что он действительно заверил Трампа в том, что тот не является прямым объектом расследования, но отметил, что с этим утверждением согласно не все руководство ФБР, поскольку затронуты близкие к президенту лица. Он также безоговорочно заявил, что факт вмешательства России в избирательную кампанию США ни у него, ни у кого из его коллег не вызывает сомнения.

Все это либо было известно раньше, либо не явилось ни для кого большим сюрпризом — в конце концов, в обстановке открытых слушаний язык у участника расследования, даже бывшего, связан обязательствами, и мы можем лишь гадать о том, что рассказывал Коми сенаторам на закрытом продолжении слушаний. И, однако, внимательный анализ показывает, что даже в такой ситуации наши познания можно обогатить. Вот, к примеру, некоторые вопросы сенатора-демократа от штата Калифорния Камалы Харрис — и ответы на них.

ХАРРИС: ...Известно ли вам о встречах между представителями администрации Трампа и представителями России в ходе кампании, о которых эти представители в Белом доме не сообщали?

КОМИ: Это не... даже если бы я точно помнил, это не тот вопрос, на который я могу ответить на открытом заседании.

ХАРРИС: Известно ли вам о каких-либо вопросах представителей Трампа или участников кампании о сокрытии коммуникаций с Россией с помощью шифра?

КОМИ: Мне придется дать все тот же ответ.

ХАРРИС: В ходе расследования ФБР не сталкивались ли вы с чем-нибудь, что свидетельствовало бы об уничтожении сообщений, записей, документов или других вещественных доказательств?

КОМИ: Похоже, мне придется дать вам тот же ответ, потому что это коснется деталей расследования.

ХАРРИС: Известны ли вам потенциальные попытки сокрытия, предпринятые представителями кампании или России?

КОМИ: Мне придется дать вам тот же ответ.

Казалось бы, Коми ничего не ответил, и мы ничего нового не узнали. Но опыт прокурорской работы на пропал для Харрис даром, и искусством задавать правильные вопросы она владеет с совершенстве. На большинство остальных вопросов Коми отвечал прямо и без особых риторических фигур — из этого легко можно сделать вывод, что если бы он мог ответить на эти вопросы отрицательно, он бы так и поступил. В результате мы вправе заключить, что «подводная» часть айсберга довольно велика и что следствие располагает материалами, о которых нам еще, может быть, только предстоит узнать.

Похожий вопрос, отсутствие отрицательного ответа на который заставляет задуматься, задал также председательствующий на слушании сенатор-республиканец от Северной Каролины Ричард Берр: может ли ФБР подтвердить или опровергнуть сведения, содержащиеся в так называемом досье Стила. Это досье на Трампа было составлено в ходе избирательной кампании бывшим заведующим российским отделом британской разведывательной службы MI6 Кристофером Стилом, которого нанял неизвестный оппонент нынешнего президента, и содержит неподтвержденные, но крайне компрометирующие сведения о нем. Еще до выборов оно появилось в общем доступе. Джеймс Коми легко мог ответить, что досье не вызывает доверия и ФБР им не интересуется, — но он и в этот раз уклонился от прямого ответа, предоставив нам возможность сделать некоторые выводы.

Беседа с Коми — лишь первый акт политического спектакля, который предстоит смотреть в это лето американцам, и в следующий раз ведущую роль сыграют, видимо, Джаред Кушнер, зять и ближайший советник президента, которому предстоит дать объяснения по поводу своих контактов с российским послом и банкиром, а также нынешний министр юстиции Джефф Сешнз. Но значительная часть событий пока спрятана от наших глаз — расследование российского вмешательства и всех сопутствующих обстоятельств сейчас ведет специальный прокурор Роберт Маллер, назначенный Министерством юстиции. Но, поскольку догадки высказывать не запрещено, позволю себе напомнить, что в предыдущих делах такого рода, в первую очередь в уже упомянутом Уотергейтском деле, главной темой было не предполагаемое первоначальное преступление, а попытка его сокрытия, препятствование правосудию. Поэтому внимание пока что сосредоточено на том, что именно сказал Дональд Трамп Джеймсу Коми в ходе их встречи с глазу на глаз и можно ли это толковать как прямое давление. А поскольку импичмент — процесс скорее политический, чем юридический, очень многое будет зависеть от степени разочарования республиканского большинства Конгресса в человеке, которому оно помогло вселиться в Белый дом.

По словам бывшего директора национальной разведки Джеймса Клаппера — а уж ему-то подобает быть в курсе событий, — Уотергейское дело меркнет в свете нынешнего. Чем хуже для страны, тем лучше для телевизионных рейтингов.