09.03.2017

Сергей Сдобнов Некоторое количество разговоров о жизни не по лжи

Социализм в отдельно взятой стране советской власти построить удалось только на бумаге. Более удачным оказался другой проект — почти 70 лет на 1/6 части земного шара безнаказанно пренебрегали правами человека.

В европейской истории первая Декларация прав человека и гражданина появилась во Франции 1789 года, после кровавой революции и под влиянием английского и американского Биллей о правах. Международный статус права человека получили по итогам Второй мировой войны, в 1948-м права человека провозгласили на Ассамблее ООН. Через два года появилась Европейская конвенция и гарант ее исполнения — Европейский суд по правам человека, большая часть обращений — из СССР и России. За два года до введения советских войск в Чехословакию, в 1966-м, под эгидой ООН западные страны приняли Пакт о гражданских, политических, экономических, социальных и культурных правах. Недавно независимая комиссия при ООН пришла к выводу, что все стороны в битве за Алеппо в 2016 году нарушали права человека — много ли изменилось за полвека? Если провести параллель с СССР, то получится зеркальный результат: в одной стране были нарушены все возможные права человека, и никакие конвенции этому не помешали.

Филолог и журналист Глеб Морев несколько лет, при поддержке фонда Генриха Бёлля, разговаривал со свидетелями этих нарушений — правозащитниками 1960–1980-х, среди них — Маша Слоним, Томас Венцлова, Михаил Мейлах, Александр Даниэль и др. Беседы с инакомыслящими появлялись на Colta.ru, о диссидентах говорили на «Голосе Америки» и в одном из курсов Arzamas. В начале 2017 года Глеб Морев собрал 20 бесед с инакомыслящими в СССР (далее диссидентами) в книгу, которая вышла в редакции Ильи Данишевского (АСТ).

Диссидентами мы будем считать тех, кто боролся за свои и чужие права в СССР ненасильственным путем. В закрытом государстве самый острый дефицит — информация, поэтому диссиденты пытались заполнить ту бездну, которую сейчас заполняют независимые медиа в России. Разница в том, что у правозащитников не было каналов для связи со всем населением СССР или хотя бы с внушительной его частью. Советские медиа показывали «Щелкунчика» и передавали по радио «Евгения Онегина», прерывая трансляцию новостными потоками из недр партии — главного ньюсмейкера для советского человека. Впрочем, одна из участниц диссидентского движения, Елена Санникова, вспоминает: «В четвертом классе я спросила у родителей, кто такой Сталин. Они засмеялись. Я удивилась: „Что вы смеетесь?“ Они рассказали, что в их детстве в каждой газете на каждой полосе был портрет Сталина, а если бы какая-нибудь газета реже, чем другие, упомянула имя Сталина, то редакторам бы досталось. И немного рассказали о сталинских репрессиях». Спрашивают ли сегодня младшие школьники: «Кто такой Путин?» — для моих племянников такого вопроса пока не существует. Право на информацию было юридически закреплено только в 1993 году.

В СССР инакомыслящие пришли к выводу, что единственными пока не до конца контролируемыми носителями информации остаются бумага и человеческое тело. Так и начались одиночные митинги (против вторжения в Чехословакию, ареста Александра Гинзбурга и др.) и распространение правозащитных изданий («Хроника текущих событий», документы Хельсинкской группы и пр.) в самиздате.

Диссиденты боролись не только за соблюдение прав человека в СССР, но и за право на историческую реальность, которой большинство жителей СССР были лишены. Взамен предлагалась реальность мифологическая. Советскую власть, как единственного демиурга, прежде всего интересовала работоспособность мифа, а погрешность, которой и оказывались диссиденты, должна была быть изолирована от остального общества. Диссидентов «закрывали» двумя способами — судили за антисоветскую деятельность и сажали в тюрьму, а потом отправляли в ссылку с последующим проживанием вдали от крупных городов или подвергали медицинскому осмотру и признавали невменяемыми, отправляли в психиатрические клиники. Этот вариант особенно устраивал Андропова. Человека, которого признали сумасшедшим, уже можно не слушать. Соответственно, диссиденты, как критики мифа, обращались к западному сообществу, которое, по крайней мере, не отрицало существование исторической реальности там, где слова и вещи хотя бы существуют в одной плоскости, а оруэлловский вопрос о том, сколько же будет 2+2, остается риторическим. Потребность в связи истории и своего настоящего возникала в самых разных слоях и поколениях советского общества: от студенчества и академиков до представителей церкви и инженеров.

Статус диссидента, гражданина, несогласного с внутренней и внешней политикой государства, означал вынесение этого человека и действия в отношении этого человека за пределы права. Сотрудники КГБ в отношении диссидентов, как, впрочем, в отношении любых иных неугодных государству лиц, нарушали право неприкосновенности жилища (обыски), переписки (перлюстрации подвергалось почти все общение с Западом), свободу совести, вводили принудительный труд в лагерях и пр. Многие политические права, например свободу слова и совести, в СССР признавали только на бумаге, а значит, не было политической сферы — она существовала только в черновиках. Так, одного из рассказчиков, распорядителя фонда Солженицына Сергея Ходоровича спрашивали: «Почему вы не идете на выборы?» На что тот удивленно отвечал: «Так один же кандидат». Ему замечали, что это обстоятельство не отменяет самой процедуры выбора. Подобные истории случаются и в современной истории России, о них пишет Александр Морозов, указывая на последовательное отделение права от вины в истории литературы и общества.

В тоталитарном государстве правозащитникам пришлось реконструировать институт права. Так, академик Сахаров еще до получения Нобелевской премии мира стал выполнять функции омбудсмена, который держит ответ перед правовыми инстанциями на Западе, за неимением подобных в родной стране (после краха СССР первым омбудсменом стал диссидент Сергей Ковалев). Все высказывания диссидентов были обращены именно к западному обществу. Больше всего реакция инакомыслящих на несоблюдения прав человека в СССР напоминает сегодня реакцию политически активной части «Фейсбука» на «закон Яровой» или пытки Ильдара Дадина. Пишутся и подписываются «письма в защиту», «обращения к»; разница в том, что процент посаженных «за репост» пока гораздо меньше, чем «за распространение» среди правозащитников. В России, как и в СССР, защищают закон от человека, а не человека от другого человека или государства. Диссиденты часто вспоминают о портфелях, в которых носили правозащитные документы, самиздат — вещи, свидетельствующие о свободе. Сегодня эти портфели больше всего напоминают то количество вещей, которые сохранились у человека в тюрьме.

В книге Морева, кроме личных историй каждого опрошенного свидетеля режима, создается сеть из других, уже почти неизвестных, стирающихся историй. Каждый рассказчик в интервью упоминает несколько десятков людей, которые боролись с режимом на разных уровнях; от их борьбы почти не осталось следов, но это не повод о ней забывать. Неизвестные диссиденты сегодня могут жить на вашей лестничной клетке.

Диссиденты отказались адаптироваться к советскому мифу и в своих действиях — от хранения до распространения — и проявляли свою гражданскую позицию, существовали в формате «множества» (Антонио Негри — Паоло Вирно), которое собиралось и разбиралось несколько раз, но не могло быть уничтожено.