14.02.2017

Алексей Цветков Пульт управления

Прогнозы сурков в этом году резко разошлись. Нью-йоркский оптимистично предсказал скорую весну, тогда как пенсильванский, более авторитетный, настаивает на шести неделях холодов. Оба сурка подведомственны исключительно местным органам власти, в связи с чем, в силу федерального устройства американского государства, президент Дональд Трамп бессилен продвигать на эти должности своих назначенцев и до поры до времени они вольны беспрепятственно выражать свои взгляды на атмосферные явления, даже если эти взгляды не совпадают с мнением вашингтонской администрации.

А вот тем, кто ближе к верхушке федеральной иерархии, слова сегодня приходится выбирать тщательнее. В этом убедилась Салли Йейтс, исполняющая обязанности министра юстиции в переходный между администрациями период: она рекомендовала персоналу министерства не требовать соблюдения распоряжения Трампа о закрытии иммиграции из семи мусульманских стран, подозревая президента в намеренной дискриминации мусульман, и в тот же день была уволена. В этом убедились штатные сотрудники Государственного департамента, которые для выражения своего недовольства президентским указом воспользовались традиционным для этого каналом, гарантирующим им свободу мнения, на что ответом им был призыв президента повиноваться или увольняться. Конца административной зиме, похоже, не планируется.

Политический диалог в стране поляризован как никогда, он фактически распался на два изолированных монолога. С одной стороны оппонентов, к которым теперь приравняли и мейнстримные СМИ, убеждают молча смириться с предположительным выбором электората. Другая сторона утешает себя политическими фантазиями и собирает подписи для импичмента — как будто вся проблема только в этом почти случайном выборе: просто в процессе произошел сбой, и, если ликвидировать его последствия, процесс вернется на прежние рельсы.

Сторонники теории сбоя чаще всего ссылаются на конституционную систему сдержек и противовесов: именно она должна, по их расчетам, выправить отклонение от исторического маршрута. В конце концов, такими отклонениями в прошлом были и Уотергейт при Никсоне, и крестовый поход Буша-младшего за демократию на Ближнем Востоке, — но пружина оба раза распрямилась, и ситуация вернулась к относительной норме. При этом упускают из виду, что норма всякий раз оказывалась не совсем в том месте, где была в прошлый раз. В частности, так называемое «имперское президентство», ползучее расширение исполнительной власти, действующей посредством указов, — явное наследство, полученное Дональдом Трампом от Барака Обамы, при всем их контрастном несходстве. По словам американского поэта Джеймса Расселла Лоуэлла, сдержки и противовесы — «не машина, которая действует сама по себе», кто-то должен быть у пульта управления.

По замыслу архитекторов американской государственности каждая из трех ветвей власти — законодательная, судебная и исполнительная — должна противостоять двум остальным как сдерживающий фактор; но на протяжении двух с лишним столетий территория их полномочий менялась, и это получилась игра с нулевой суммой. Нынешние сторонники импичмента президента апеллируют к Конгрессу, который имеет право инициировать эту процедуру, и в качестве возможных поводов ссылаются на вероятность подкупа Трампа ввиду его непрозрачных имущественных интересов (пункт 4-й второй статьи Конституции) или на непригодность к должности по причине психической неуравновешенности (пункт 4-й 25-й поправки).

Но это, конечно, совершенная фантазия, по крайней мере в обозримом будущем, поскольку для этого необходимо согласие заметного контингента республиканцев, которые сегодня имеют большинство в обеих палатах Конгресса и чью партию представляет Трамп. Популярность президента на стартовой черте исторически низкая, от 43 до 53 процентов. Но в рядах республиканского электората она зашкаливает: 83 процента. Главная забота американского конгрессмена или сенатора — это следующие выборы. Большинство из них баллотируются от перекроенных в свою пользу округов и поэтому самих выборов не боятся, но опасаются первичных выборов, где их может вышибить лояльный президенту товарищ по партии. Для импичмента нужны камикадзе, люди, которым совесть дороже политической карьеры, а такие в политику идут редко. Именно поэтому они с улыбкой проглатывают высказывания и указы Трампа, которые из уст кого-либо другого вызвали бы у них взрыв возмущения. Недавно кто-то ухитрился, пусть и ненадолго, внести спикера Палаты представителей Пола Райана в «Википедию» как представителя зоологического типа беспозвоночных.

Но если не Конгресс, то вся надежда на суды. Суды, надо сказать, уже оказывают сопротивление возможному исполнительному произволу — именно они выступили против вероятных нарушений в ходе приведения в действие президентского распоряжения о прекращении допуска приезжих из семи мусульманских стран. Сами суды приводятся в действие гражданами, усматривающими такие нарушения, и тут велика роль таких общественных институтов, как Американский союз гражданских свобод (ACLU), который существует на добровольные пожертвования: после упомянутого указа Трампа ACLU за один уикенд получил более 24 миллионов долларов, тогда как его обычный годовой сбор составляет около 4 миллионов.

Но и у судебной инстанции есть уязвимые места. Прежде всего федеральных судей и членов Верховного Суда назначает действующий президент и одобряет Сенат, а в нынешней ситуации это значит, что предпочтение будет отдано кандидатам консервативной ориентации, симпатизирующим делегитимизации абортов, усилению роли религии в обществе и консервативной повестке в целом. Но, как правило, это люди очень высокой профессиональной квалификации, в том числе только что выдвинутый Трампом кандидат на место в ВС Нил Горсач, о котором высоко отзываются даже идеологические оппоненты. Тот факт, что судят по совести, а не по знакомству, должен вселять надежду. И, однако, у суда любой инстанции отсутствуют средства правоприменения — то есть, грубо говоря, у него нет вооруженных исполнителей, кроме приставов. Суд в этом отношении полагается на правосознание американских граждан, их выборных представителей и полицию всех уровней, от окружной до федеральной, а это опять же «не машина, которая действует сама по себе». Что будет, если исполнительная власть вдруг откажется воплощать в жизнь решение суда? Те, кто, подобно мне, прожил в США десятки лет, могут предположить, что это исключено. Но мы дожили до времени, когда многое из невероятного вчера стало реальностью.

Помимо перечисленных сдержек и противовесов у населения есть еще один способ сопротивления — это федерализм, до недавнего времени конек скорее правых, чем левых, уповавших на центральное правительство. Штаты и города обладают реальной конституционной автономией, многие уже заявили, что не будут выполнять распоряжения по массовому отлову недокументированных иммигрантов, а Калифорния фактически предъявила Вашингтону ультиматум и намерена в числе прочего оспорить в суде строительство стены на своей южной границе. Губернатора Калифорнии поддерживает агробизнес, которому грозит банкротство в случае оттока недокументированных иммигрантов, а федеральный судья в Сиэтле, приостановивший действие распоряжения президента об аннулировании действующих виз, принял свое решение в числе прочего на основании ходатайств таких корпораций, как Amazon и Microsoft, обеспокоенных судьбой своих сотрудников.

Но в конечном счете главный ресурс любой демократии — это люди, прежде всего те, кто не устраняется от процесса в периоды между выборами. Это они сразу после инаугурации вышли на массовые митинги во многих крупных городах страны и даже за ее пределами, и они же съехались в аэропорты протестовать против иммиграционного указа. Но такие стихийные протесты имеют свойство рассасываться в отсутствие четкого плана действий и организационной структуры — в качестве примера можно привести судьбу движения Occupy Wall Street, от которого осталось одно воспоминание. Самым радикальным шагом было бы формирование новой партии ввиду кризиса двух традиционных, но в условиях президентской республики это, похоже, сложнее, чем в парламентской: такие партии апеллируют к тем, кто до сих пор чувствовал себя лишенным политического голоса, а это как раз тот сегмент, который оттянул на себя президент.

Все перечисленные факторы действуют комплексно: пока что максимальную эффективность продемонстрировали суды, но они приводятся в действие истцами, а те в свою очередь — поддержкой и давлением широких масс. В этом весь смысл вышеприведенного высказывания Лоуэлла: машиной сдержек и противовесов должен управлять оператор, в противном случае она — лишь груда политического металлолома. Мы успели убедиться за последние годы и даже десятилетия, что просчитывать наперед ходы истории бессмысленно: это ничуть не умнее, чем гадать, что принесет грядущий день, не вылезая при этом из постели.

В теорию либерализма встроена идея прогресса, но даже самые убежденные либералы давно расстались с надеждой, что прогресс — машина, которая действует сама по себе. И, конечно, сама теория уже далеко не та, какой она виделась классикам Просвещения: постмодернист обязательно спросит, прогресс чего и за чей счет. Но тем, кто еще не погряз в болоте релятивизма, хорошо известна альтернатива, а сегодня мы имеем несчастье созерцать ее воочию, в том числе в местах, где вчера и не чаяли. Прогресс — это не лифт, а лестница, где ни на минуту не надо забывать попеременно переставлять ноги.