09.01.2017

Дмитрий Бутрин Рукой по поверх­ности

Эта история не содержит никаких секретов, тайн или загадок, она про то, откуда появляются простые вещи, как они получают имена и становятся неотъемлемой частью мира. Как и прошлые истории, эта история о ткани, о материи в первоначальном смысле этого слова — о том, что со времен Адама и Евы к нам ближе всего остального.

***

Не только, наверное, для меня, но и для многих других людей махровая ткань существует в детских воспоминаниях еще до самой памяти, в виде тактильного ощущения — во всяком случае, я уверен в том, что это ощущение помню раньше, чем какую-либо картинку. Раньше нее были только цвета, звуки и слова, но не силуэты, не контуры и не предметы. Махровая ткань в моей памяти прочно ассоциировалась именно с ранним детством — в 70-х она была уже слишком обыденной и к тому же принадлежащей к домашне-интимной части мира. Во всяком случае, было бы удивительно, если бы кто-то разгуливал по улице в рубашке, сшитой из махровой ткани. В лучшем случае это детские белье, полотенце, халат. В теории махровая ткань, terrycloth или по-французски frotte, «тертая ткань», не подлежит глажению; впрочем, это в теории — в детстве, повинуясь строгим правилам медицинской гигиены, сейчас куда-то, к счастью или несчастью, задевавшимся, любой кусок ткани, соприкасающийся с детским телом, должен был попасть под утюг, ибо высокие температуры убивают болезнетворные микробы, а уж правда это или нет — не наше дело. Махровая поверхность под утюгом издавала хлопковый кислый запах, становилась обманчиво гладкой и испорченной. Улучив момент, можно было провести по горячей поверхности рукой в обратном направлении, и это было чем-то вроде доказательства подчиненности тебе материального мира — собственной рукой демиурга материи возвращался ее первоначальный, правильный вид. Школа с губкой, которой можно почти тем же движением стереть с доски все написанное, будет много позже.

Второе чудесное свойство махровой ткани — ее способность впитывать влагу. Это тоже обыденное волшебство, поскольку она может сделать влажную поверхность сухой, чего не может почти никакая другая ткань, и остаться почти такой же, какой была вначале. Впрочем, эта ткань — и один из первых уроков предельности свойств в этом мире. Если лить на махровое полотенце воду, а не вытираться, то оно в одночасье становится очень, очень тяжелым — за это открытие собственного несовершенства оно мстит этой свинцовой тяжестью. Главное — не допустить, чтобы полотенце хотя бы краем коснулось воды; махровая ткань это заметит сразу, эта полуодушевленность материального мира потом будет изумлять на уроках физики и химии. Мокрую махровую ткань жалко, она становится непохожей сама на себя, но возвращение ее в первоначальное, правильное состояние ребенку не по силам.

Наконец, это одна из основ частного мира. Эта ткань из самых дешевых, поскольку не предназначена для демонстрации — лишь самые отъявленные блондинки носят розовые махровые спортивные костюмы, и в этом есть свой отчаянный шик; поэтому вещь из этой ткани, как правило, принадлежит одному и только одному человеку или, в крайнем случае, семье. Гость, заночевавший в доме, имеет право на собственное махровое полотенце. Это сострадание тому, кто отлучен от своего дома дорогой или этого дома не имеет: в архетипическом казенном доме такой ткани быть не должно, режим есть режим.

Начинается эта история с сумасшедшего шляпника, почти из Кэрролла. Миллер Кристи, родившийся в 1778 году, вероятно, унаследовал семейный шляпный бизнес вместе с религиозными убеждениями — он был квакером, «трепещущим» протестантом из тогда еще не Общества друзей, как квакерская община именует себя сейчас, а из Христианского общества друзей внутреннего света. Лондонский шляпник на Грейсчерч-стрит занимался ровно тем делом, которое делало кэрролловского Сумасшедшего шляпника сумасшедшим — его специализацией были бобровые цилиндры, высокие шляпы, первоначально обтягивавшиеся так называемым бобровым фетром. Сырьем для фетра служил, натурально, мех бобра, обрабатываемый в том числе соединением ртути, сулемой (отсюда и галлюцинации, и безумное чаепитие), и, когда Миллер Кристи в 1850-х годах усовершенствовал производство шелкового плюша, это произвело революцию в мире головных уборов — его фабрика шляп стала крупнейшей в мире, а силуэт головы в цилиндре стал одним из символов викторианской эпохи.

Впрочем, еще до этого Миллер Кристи сделал отличную коммерческую карьеру. Он был одним из пионеров викторианской промышленной революции, его предприятия вступили в успешную конкуренцию с индийским текстилем, гравюры с видами рабочих на фабриках Кристи публиковали лондонские еженедельники. Заработанное он вкладывал в сооснованный им Лондонский акционерный банк. В Сити шляпника любили за изобретательность, в биографических статьях он упоминается в первую очередь как изобретатель penny receipt stamp — института, заменяющего гербовые марки об уплате пошлин, которые в середине 50-х годов XIX века открыли доступ к цивилизованным финансам для жителей Англии любого достатка. Второе упоминание Миллера Кристи обычно посвящено его роли в спасении жертв ирландского картофельного голода 1845 года — публиковать суммы своих пожертвований он запрещал, но они были достаточны для того, чтобы эту запись не забывали.

У Миллера Кристи и его жены Энн Кристи было десять детей. Старший сын — Роберт Кристи — был, собственно, компаньоном отца в текстильном бизнесе. Второй сын — Уильям Кристи — стал компаньоном отца в бизнесе банковском. В качестве банкира Уильям постоянно путешествовал по всему миру и, хотя научного образования у него не было, интересовался всем, что видел вокруг. Например, будучи членом Антропологического и Этнографического обществ Лондона, он живо интересовался бытом аборигенов самых разных народов, от Америки до Ближнего Востока, равно как и археологией, и историей. Коллекция Уильяма Кристи — от кипрских вотивных табличек до скандинавских артефактов XI–XVI веков — является теперь частью сокровищ Британского музея. Где-то среди этой огромнейшей коллекции, которую каталогизировали лишь в конце XIX века, видимо, находится предмет, в 1850 году привезенный Уильямом Кристи со стамбульского рынка, — странный образец ткани из Бурсы с поверхностью из петель основных нитей. В Стамбуле лет двадцать назад можно было видеть популярные турецкие детские игрушки, украшенные такой лохматой яркой тканью, ни на что более не годной. Уильям показал лохматую ткань брату Роберту. Тот задумался.

Во Всемирной выставке 1851 года в специально выстроенном для нее Хрустальном дворце Уильям и Роберт участвовали по отдельности. Уильям демонстрировал королеве Виктории свою коллекцию племенных артефактов и рассказывал об Обществе защиты аборигенов, основателем которого он был. Роберт продемонстрировал ей «турецкое королевское банное полотенце» — первую в мире современную махровую ткань. Роберт Виктории понравился больше — через неделю он получил из дворца заказ на четыре больших махровых полотенца.

Уильям остался банкиром, этнографом, антропологом, коллекционером. В 1860-х он увлечется и палеонтологией, будет проводить все время в пещерах во Франции и Бельгии. В 1863 году он и его французский коллега Эдуард Ларте откроют пещеру Мустье — но не найдут в ней ничего, кроме сталактитов. В 1865 году Кристи и Ларте в Бельгии под Динаном откроют еще одну пещеру, в которой Кристи простудится и умрет через несколько дней от пневмонии, завещав Ларте деньги на продолжение работы. В 1868 году Ларте обнаружит в Ориньяке останки первых известных в Европе кроманьонцев. В 1871 году он тоже умрет. В 1909 году в Мустье, открытой Ларте и Кристи, обнаружат останки неандертальцев, и эта находка станет одной из основ современных представлений о происхождении человека.

***

Никакого победоносного шествия махровой ткани по миру из событий 1851 года, в общем, не вышло, несмотря на то что в 1858 году, в год смерти отца, Роберт открыл целую фабрику для усовершенствованного производства этой необычной ткани. «Турецкое полотенце» продавалось, но очень дорого — это был предмет роскоши, мало кому доступный. Широкая публика в Великобритании об этой роскоши узнала лишь в 1897 году — наследники Кристи только тогда провели широкую рекламную кампанию с использованием собственных автомобилей в честь бриллиантового юбилея королевы Виктории, остававшейся преданным покупателем махровых банных полотенец по баснословным ценам. Собственный розничный магазин компания Christy, к тому времени уже официальный поставщик Уимблдонского теннисного турнира, открыла лишь в 1920 году, когда махровые полотенца американского производства уже начали захватывать весь мир. Кроме консервативной Англии, использовавшей в ванной преимущественно льняные и хлопковые простыни.

Вообще, история могла пойти иначе, если бы Роберт обратил внимание на другой обрывок турецкой ткани в коллекции Уильяма. Он тоже был из Бурсы, но, в отличие от махровой ткани, почти фабричного производства — в Турции за 40 лет до того изобрели еще и то, что мы сейчас именуем вафельным полотенцем. Под названием «турецкое полотенце» оно лишь в 60-е годы XIX века производилось конкурентами братьев Кристи из Франции, а затем и американцами; из США эта сестра махровой ткани также чуть позже распространялась по всему миру — но в основном не по ванным, а по кухням.

Дело было в отсутствии международного соглашения по патентам, точнее, о депонировании промышленных образцов — оно появилось только в 1925 году. С 1851 по 1880-е Christy с ее баснословно дорогой тканью собирала сливки почти исключительно с Великобритании, не заботясь об экспорте. В 1890-х британскую королевскую роскошь в своих шикарных железнодорожных вагонах первого класса стал использовать в США Джордж Пуллман, а затем и наиболее респектабельные американские гостиницы. Важной причиной взрывной популярности махровой ткани, видимо, стало изобретение на рубеже веков белого банного махрового халата — символа пятизвездочной гостиничной роскоши. Christy едва успела в последний вагон, поскольку после Первой мировой конкуренция производителей махровой ткани распространилась по всему миру. Компания и сейчас является одним из главных производителей махровых полотенец в мире и делает свои «королевские турецкие банные полотенца» в Великобритании — правда, до последнего времени она была подразделением индийского текстильного холдинга. Индийцы, с которыми конкурировал еще старый шляпник Миллер Кристи, в 90-х все-таки успели купить Christy, но не удержали в руках — в 2009 году компанию всего за $22 млн выкупил ее нынешний менеджмент.

150 лет истории, компания — основатель рынка в миллиарды долларов в год — и так дешево? Все нормально: хлопковая махровая ткань за полтора века уже стала всеобщим достоянием, самой обычной вещью, на которую и внимание-то обращать странно.

Узнав все это, старый квакер и шляпник Кристи, умерший в 1858 году, думаю, был бы очень доволен — редко кому удается основать дело, плодами которого пользуется сейчас весь мир.

***

Ткань тканью, но откуда взялось русское название для махровой ткани? До 1920-х годов, когда ее производство освоили небольшие фабрики русских предпринимателей-нэпманов, она называлась в России по-французски — фротэ или фротте, из нее пытались шить модную одежду, но особенной популярности она не имела. В 1930-х в СССР эта ткань уже под именем «махровая» или просто «махра» — обычный элемент зажиточной городской жизни. Стремительное распространение обычных вещей всегда завораживает. В XXI веке мы привыкли к тому, что всякий новый необычный материальный предмет производит при своем появлении мини-сенсацию, а то и моду. В XX веке, напротив, обыкновенный сценарий — ничего не было, мгновенно распространилось, и никто не успел даже удивиться, как уже привык. Но откуда взялось слово?

Оно удивительным образом появилось и укоренилось в русском языке задолго до появления самой ткани.

Сложно сказать, когда именно слово «махровый» стало использоваться русскими. Происхождение слова — не загадка, оно также связано с миром тканей и одежды. Махром или махором называли, видимо, в XVIII веке декоративную кисть на одежде или же бахрому. Бахрома (она же махрома в говорах XIX века) — заимствование из фарси, как и многие термины для элементов русской одежды. Персы, в свою очередь, заимствовали слово у арабов — мухараммат, кружева.

Впрочем, русский язык довольно быстро ассимилировал махрому/бахрому для своих нужд: махром в XIX веке именовали в основном цветочную кисть или же вихор на голове, и лишь в словарях казаков-некрасовцев, долгое время живших в фарсиязычном окружении, махор означал что-то близкое к первоначальному — это женское украшение для косы в виде кистей. Академик Федор Корш во второй половине XIX века зафиксировал происхождение слова, заимствованного одновременно оттуда же, откуда заимствовано и название для «деревенского табака» Nicotiana rustica, то есть махорки.

В русскую литературную речь прилагательное «махровый» ввел журналист Панкратий Сумароков, сосланный за подделку ассигнаций в Тобольск и основавший сибирскую литературную жизнь как таковую. По возвращении в Москву уже при Павле и сразу после всплеска литературно-журнальной жизни по его недобровольной кончине Сумароков написал феерическую «Оду в громко-нежно-нелепо-новом вкусе», в которой издевался над «пиндаровщиной» в поэзии. В оде упоминался хвост Пегаса — «злато-сребро-махровый» наряду с «пунцово-розовыми воронами» и прочей патетически-издевательской дичью.

К сожалению, понять, что имел в виду поэт, за давностью лет невозможно, а до второй половины XIX века и поэты, и прозаики употребляли термин «махровый» исключительно в одном контексте, а именно — в обозначении качеств венчика цветка с умноженным числом лепестков. Видимо, к середине XIX века упоминание махровых роз стало настолько общим штампом в литературе, что в газетах неожиданно начинают — сначала в явной ассоциации с цветком, а потом и без нее — употреблять термин «махровый» глубоко иронически. Начинает в большой литературе Тургенев в «Рудине» в 1856 году с «махрового болвана», а далее уже и само пошло: «махровые реакционеры», «махровые контрреакционеры», «махровые черносотенцы» и «махровые обскурантисты» к 1881 году почти окончательно вытесняют «махровые бутоны» с печатных страниц, а после 1917 года — и подавно.

В 1929 году Андрей Белый пишет «Брюсов — махровый нахал и дурак», и о цветочках уже нет слова. Тогда как махровое полотенце примерно тогда и стало махровым полотенцем. Евгения Гинзбург в «Крутом маршруте» уже пишет о присланном ей в тюрьму мамой махровом купальном халате как о совершенно обычной для поздних 30-х вещи, прочно ассоциирующейся с морем, с пляжем и поэтому смотревшейся в тюрьме экстравагантно. Махровый халат между тем пригодился — из него были надерганы нитки для тюремной «конной тяги», по которой из камеры в камеру передавались папиросы.

Впрочем, в 1937 году махровый халат еще был чем-то из городского зажиточного мира, где водились настоящие махровые контрреволюционеры. Через 20 лет это уйдет, махровая ткань станет повсеместной и дешевой, а затем, в силу своих особенностей, — и тканью частного быта. Слово «махровый» с пренебрежительным оттенком станет частью стремительно устаревающего лексикона политической наглости, и главным значением станет именно ткань, а вторым — цветок. В этой жидкой, блеклой, с коротким ворсом советской махре, не под стать гостиничным, сияющим белизной и чистотой, появится трогательная беззащитность, интимность, частность, детскость.

А еще через 20 лет я впервые проведу по такой ткани рукой. Мне это понравится.

***

Мне нравится, что главным праздником в нашей стране был и будет именно Новый год — праздник частной, непубличной жизни. Мне нравится в этой частной жизни то, что она создается ненарочно, не нарочито, сама собой. Когда ее основы пытаются строить исходя из представлений о великом будущем, о больших идеях, о захвате рынков, о миллионных барышах — все выходит ни шатко ни валко. Материи умеют ждать своего времени и своего места в вечности.

И нам в 2017 году надо что-нибудь такое увидеть, придумать, сделать.

Иллюстрация: Саша Кац