08.01.2017

Алексей Цветков Люди без границ

Существует традиция праздничных рождественских блюд, и в США это, скорее, все та же индейка, хотя она больше привязана ко Дню благодарения, когда президент по традиции амнистирует одну из миллионов обреченных на съедение. Во многих европейских странах это гусь, который вроде бы одно время укоренился и в России, хотя в собственном детстве я не упомню ни Рождества, ни гусей.

В Чехии, где я прожил лет двенадцать, традиционным украшением праздничного стола служит карп, но канун этого праздника — не для слабонервных. Во всех городах улицы уставлены чанами с водой, в которой плавают полузадохнувшиеся огромные рыбины. Иногда их покупают живыми и запускают в ванну, чтобы казнить уже накануне застолья, и, если в семье есть сердобольные дети, они могут настоять, чтобы жертву отпустили — например, во Влтаву, хотя карп в проточной воде — как в сибирской ссылке. Но чаще всего их приканчивают на месте, в присутствии покупателя, отрубая голову, и накануне праздника по брусчатке текут кровавые ручьи.

У подавляющего большинства из нас, независимо от того, помним мы об этом или нет, крестьянское прошлое, в котором снисхождению к животным не было особого места, но нынешняя городская молодежь относится к этой бойне с меньшей терпимостью. Активисты движения Vánoce bez násilí («Рождество без насилия») и других подобных организаций стали выходить на улицы с лозунгами «Рыба — не еда, а приятель». Обычай победить непросто, но они добились по крайней мере того, что этот национальный позор убрали в боковые улицы, подальше от туристов. Может быть, они также убедили кого-то, хотя бы среди своих близких, отказаться от ежегодной кровавой жертвы.

На полноценную святочную историю эта, видимо, не тянет, но наводит на мысль о самих святках и о щедрости, материальной и духовной, которую многие из нас чувствуют побуждение продемонстрировать в эти дни. Каждый раз, когда в канун Рождества опорожняешь почтовый ящик, будь то жестяной или электронный, он полон уговоров не поскупиться. Характерно, что сам я, как, наверное, и большинство моих соотечественников-современников, до вполне уже зрелого возраста не знал даже значения самого слова «святки», а «Рождественскую песнь» Диккенса прочитал только в зрелом возрасте — в СССР ее особо не педалировали. Могу призвать в свидетели, например, поэта Андрея Вознесенского, которому при виде мотоцикла в итальянском гараже почему-то пришло в голову такое:

Что он бодрствует? Завтра — святки,
Завтра он разобьется всмятку.

Совершенно очевидно, что рифма притянута за уши — в святки, особенно в богобоязненной Южной Италии (речь идет о Неаполе), никаких гонок быть не может.

Иосиф Бродский, написавший «В рождество все немного волхвы», уже, похоже, ближе к теме, но и волхвы не всё объясняют. Три волхва, упомянутые в Евангелии от Матфея, принесли свои дары тому, кого они считали новорожденным иудейским царем, а это все же несколько иное, чем одаривать тех, кто стоит ниже тебя на социальной лестнице. Традиция дарить в Рождество подарки, по крайней мере там, где она давно укоренена, связана скорее с благодеянием, приписываемым святому Николаю, якобы спасшему трех девиц от позора посредством мешка с золотом. Поэтому в той же Чехии и других европейских странах дарят как раз на день св. Николая. В США такой даритель, Санта-Клаус, чье имя — производное от Николая, возник как социальный конструкт. Поскольку в протестантской стране праздник не особенно отмечали, его реконструировали как семейный, чтобы отвлечь население от пьянства. День назначили произвольно, и в результате США — пожалуй, единственная страна, отмечающая Рождество по западному календарю не в сочельник, а только на следующий день.

И уж совсем далеко от мирликийского прообраза ушел российский Дед Мороз. В Советском Союзе Рождество и елка были под запретом, но в конце 30-х елку все же милостиво вернули на Новый Год, который стал как бы соперником и замещением христианского праздника. Туда же переехали и подарки. Новый Год с тех пор остается главным для россиян и некоторых сопредельных народов и, что характерно, межконфессиональным праздником — единственное, пожалуй, из советского наследия, что мы сохранили независимо от процента, к которому принадлежим, включая пресловутые 14. Акции Деда Мороза сегодня несколько упали в цене, хотя у Николая и Санта-Клауса пока что котируются достаточно высоко.

И, однако, советская власть вернула нам праздник с изъяном: из него вычли дух рождественской щедрости, щедрость была национализирована и упразднена. Все три вышеперечисленных персонажа дарят подарки в первую очередь детям, но и взрослые, по крайней мере из числа родных и близких здесь, в США, тоже не остаются в обиде; хотя, если трезво взглянуть на самые типичные подарки для взрослых — галстуки, которые мгновенно выбрасываются, и свитера с оленями, в которых стыдно показаться на люди (и это только мужская перспектива), — уж лучше бы оставались в обиде. Но Рождество также связано с традицией одаривания за пределами родства и знакомства, мы чувствуем, что хотя бы раз в году есть смысл отвлечься от собственной пользы и подумать о чужой. Отсюда и почтовые ящики, забитые призывами к благотворительности.

Почему же тогда только раз в году? Ведь те, кто особенно остро нуждается в нашем великодушии (и, как правило, отстоит от нас гораздо дальше, чем те, кто в нем нуждается меньше, — и социально, и в пространстве), обычно нуждаются в нем круглый год. Но мы несовершенны, в нас эволюцией встроены ограничители как внимания, так и сострадания, в противном случае чужое горе просто увлекло бы нас на эмоциональное дно. Отсюда — явление, которое именуется токенизмом, с его очевидными отрицательными, но также и положительными сторонами.

Английское слово token (буквально — «жетон») настолько успешно сопротивляется русскому переводу, что лучше просто объяснить: нечто, сделанное или принятое ради видимости или в качестве символического жеста. Многие, может быть, вспомнят американский анимационный сериал South Park, регулярно издевающийся над политкорректным лицемерием, где единственного афроамериканского персонажа так и зовут — Токен. В этом качестве антисемиты, допустим, регулярно ссылаются на своих еврейских друзей. С другой стороны, когда мы подключаемся к той или иной кампании в защиту невинно осужденного или пострадавшего, мы, как правило, выбираем одного наиболее заметного, вроде бывшего менеджера ЮКОСа Светланы Бахминой или главы этой компании Михаила Ходорковского, а всех остальных подразумеваем. Они не единственные, конечно, но, когда мы пытаемся организованно сочувствовать всем, кто этого заслуживает, наш порыв рассыпается в песок. И таким образом мы выбираем для сострадания не только людей из толпы, но и даты из года; Рождество — пожалуй, самая из них заметная.

Всеохватывающее индустриальное сострадание мы привыкли отдавать на откуп государству, у него возможности шире. Беда, однако, в том, что этот мандат по-настоящему прописан только для тех, кто находится в пределах жестко очерченных границ и обладает им по праву рождения или натурализации. И когда, допустим, Ангела Меркель выступает уполномоченным нашего милосердия и, на наш взгляд, преступает эти пределы, токенизм как раз и поднимает свою уродливую голову. Потому что мы не против подать благообразному нищему или недоедающему со следами рудиментарной интеллигентности, но эти толпы нас отталкивают.

Меркель могла рассуждать вполне здраво, зная, например, что Германии, да и всей Европе, грозит трансформация в огромный нищий старческий дом в связи с резким падением рождаемости, что иммигранты, как правило, инициативнее аборигенов в открытии новых бизнесов и предприятий, что никакая достойная доверия статистика не демонстрирует заметного пика преступности в иммигрантской среде по сравнению с туземной и что если заколотить парадный вход, то те, кто так или иначе, просто в силу осмотического давления, просочится с черного, будут несравненно опасней. Но по причине все того же встроенного токенизма мы замечаем только шахидов с поясами или убийц за баранкой смертоносного грузовика. Мы скорбим, когда обрушивается из стратосферы лайнер с десятками «наших», но не теряем сна из-за пяти тысяч отчаявшихся, которых за минувший год поглотили волны Средиземного моря, — 14 беженских трупов в день, большей частью женских, детских и старческих, потому что им трудней выплыть. И к тому же нас поддерживает справедливое убеждение, что Меркель действительно превысила свой мандат: политический деятель, судя по всему, не может сегодня отождествлять личные моральные принципы с государственными интересами. Уходящий год лишний раз убеждает нас, что никакого закономерного прогресса морали не бывает, и мы отходим на заранее укрепленные позиции.

Ставить ли на нас крест ввиду этой несомненной нравственной трусости и слепоты? Мне кажется, что еще рано, потому что история человечества — это история преодоления препятствий, а каждая личная биография — поединок с собственной совестью, которая одерживает победы не каждый день. И если пражской молодежи удалось выйти за границы своего биологического вида и даже класса, есть надежда, что границы, произвольно проложенные завоевателями, не обретут нерушимости в наших душах.

И в нашем сострадании, и в нашем осуждении нам надлежит помнить о нашей ограниченности. За неимением другого универсального дня для этой нравственной солидарности Рождество — не хуже, чем любой другой.

Иллюстрация: Саша Кац