01.12.2016

Кирилл Титаев Абсурдный мир Алексея Улюкаева

Задержание Алексея Улюкаева, кроме всего прочего, показало нам специфику исследований коррупции как некоторой академической области. У нас есть множество работ, рассказывающих о том, как берут взятки сотрудники ГИБДД или врачи, учителя или преподаватели. Это прекрасные эмпирические работы, часто опирающиеся на интервью с самими коррупционерами. Мы неплохо представляем себе, как предприниматели дают взятки за подключение к сетям, откаты за работу по госзаказу и так далее. Но эти представления уже опираются, как правило, на рассказы предпринимателей.

Мы знаем, с кем на уровне руководства субъекта федерации надо «договориться», чтобы быть успешным в этом регионе. Но работ, описывающих механику этого процесса, практически нет. В более высоких инстанциях, на уровне, скажем, правительства, провести нормальное эмпирическое исследование практически нет возможности. Почему? Потому что легко написать и опубликовать работу о низовой вузовской коррупции: как и за что «берут» преподаватели и замдеканы, как устроен этот рынок и т. д. Но как рассказать о том, как устроены финансовые взаимоотношения, скажем, проректоров, деканов и подрядчиков или, упаси бог, ректоров и чиновников Рособрнадзора?

За пару часов (в крайнем случае дней) можно выяснить, кто именно (поименно) мог откровенно поговорить с автором такого исследования и чьи, собственно, практики такой исследователь описывает. Но ни один здравомыслящий аналитик на такое не пойдет. Я уверен, что в России существует масса прекрасных экспертов, которые могут рассказать о том, как «устроена» с точки зрения неформальной экономики та или иная отрасль. Однако рассказать о коррупции на самых верхних этажах государственной власти невозможно. Ибо это будет прямое обвинение конкретных людей.

Поэтому неприятная, если не сказать ужасная ситуация с министром Улюкаевым — отличный повод для дискуссии. Ибо большая часть истории о том, как работают коррупционные механизмы в странах нашего типа, будет не обвинять подозреваемого министра, а оправдывать. И есть даже довольно неплохой формат для разговора об устройстве коррупции в России — постараться посмотреть на ситуацию не с точки зрения «я знаю», а с принципиально иной.

Любая неформальная, любая коррупционная экономика всегда комплементарна той «легальной» среде, в которой она существует. Невозможна ситуация, когда формальная экономика — на уровне космических кораблей, а неформальная — только и исключительно на уровне каменного века. Итак, попробуем предложить несколько соображений о том, какая же коррупционная экономика должна быть в России в ее нынешнем положении, и о том, как устроена современная российская экономика и политика в тех ее механизмах, которые не могут не пересобирать коррупционные рынки, особенно рынок «верхушечной» коррупции.

Миллион в чемодане

После конца бартера в середине 1990-х российская экономика была по возможности экономикой наличных денег. Безналичные расчеты были скорее вынужденными. И уж мелкий и средний негосударственный бизнес практически в любой ситуации предпочитал получать оплату наличными. Это позволяло оптимизировать налоговое бремя (попросту показывать далеко не все поступившие наличные и не платить с них налогов), упрощать учет, переводить в «серую» зону часть зарплат и т. д.

Но это время ушло. Году в 2003-м я с огромным удивлением наблюдал следующую картину: коммерческий директор крупного предприятия (пищевая промышленность) обсуждал поставку большой партии своей продукции (процентов 10 месячного производства). И покупатель гордо сообщил:

— Мы заплатим наличными.

— Пять процентов, — ответил продавец.

— Скидка? — образовался покупатель.

— Наценка! — ответил коммерческий директор.

И уже после он объяснил удивленному мне, что у него просто нет возможности использовать такое количество наличных. И, значит, ему придется хитрым образом превращать их в легальные безналичные средства, что потребует усилий и времени. Раз в десять меньше наличных — было бы то, что нужно, а 10% месячного оборота предприятия размером в полтысячи сотрудников — это уже очень неудобно.

Уже к середине 2000-х вбросы больших порций наличности стали разрушать отлаженные бизнес-процессы в средних и крупных предприятиях. Параллельно, вместе с замедлением инфляции, из жизни стали уходить наличные доллары. Все стало легальным. И параллельно начала отмирать инфраструктура работы с крупными суммами наличных. В крупном дорогом автосалоне вам, скорее всего, не удастся купить автомобиль за наличные и уж точно — за наличные доллары. То есть удастся, конечно, но с существенной наценкой.

Параллельно развивалась система государственного контроля движения средств и регистрации собственности. На сегодняшний день государство отслеживает практически все перемещения относительно крупных денежных сумм, всей недвижимости и значительной части движимого имущества. Кейсы с «зеленью» стали не просто чемоданами без ручки (нести неудобно, бросить жалко) — они стали чемоданами без ручки, набитыми гранатами. Бросить не только жалко, но и очень страшно. Понятно, что остаются сферы, в которых эта система работает, — наркоторговля, нелегальный оборот оружия и т. д. Существуют инструменты легализации и перевозки через границу крупных сумм наличных. Но даже там всё чаще и чаще это ложится на плечи покупателя — обеспечить оплату удобным для поставщика образом.

Теперь давайте представим, что мог бы сделать министр Улюкаев с чемоданом наличных долларов. Купить десяток недорогих квартир на подставных лиц? Три десятка машин уровня Ford Focus (на этом уровне цен наличные еще работают)? Самостоятельно связаться с откровенно криминальной «прачкой», которая переведет эти деньги на анонимные счета на каких-нибудь островах? Вам верится? Мне — нет.

Гарантии независимости

Следующая история будет уже больше про устройство государственного управления в электоральных автократиях. Перед любым правителем такой страны есть развилка.

С одной стороны, он не хочет, чтобы его подчиненные зависели от кого-то, кроме него. А коррупция — это как раз форма такой зависимости (остальные последствия коррупционного поведения его волнуют меньше). И этот принцип транслируется вниз. Губернатор не хочет, чтобы региональный министр брал взятки, министр не одобрит такого поведения начальника отдела и т. д. Не факт, что дело о такой взятке попадет в правоохранительные органы, но человек, таким образом попавшийся, сильно теряет во внутренней игре, так как его всегда можно шантажировать.

Вторая сторона этой медали, особенно в экономиках с большим участием государства (как наша): распорядительные полномочия чиновников высшего уровня таковы, что для них миллион долларов туда, миллион сюда — это практически не деньги. Обеспечить им легальную зарплату, которая бы хотя бы минимально защищала их от коррупционного давления, фактически невозможно без социального протеста. И сейчас тот факт, что министр получает в среднем $100 000 в год, вызывает неприятные комментарии СМИ. А чтобы обеспечить хоть какую-то защиту, нужно сделать доходы министра сопоставимыми с доходами человека на должности с аналогичными распорядительными полномочиями в корпоративном секторе, — то есть миллионы или десятки миллионов долларов в год.

История всех режимов, похожих на наш, — история поиска такого выхода: обеспечить достойные доходы для таких людей, не «отпуская» их из-под государственного надзора и не назначая им гигантских официальных зарплат. Было опробовано множество инструментов.

Можно, например, отпустить человека на полгода побыть председателем совета директоров или наблюдательного совета чего-нибудь государственного или окологосударственного и очень большого (одно время в России это можно было даже совмещать с государственной должностью). Можно дать ему акций такой же госкомпании, которые будут тихо лежать в доверительном управлении или будут записаны на жену, маму или сына. Можно назначить кого-то из его родственников или друзей на шикарную синекуру с гигантской зарплатой, но без полномочий и обязанностей. Можно организовать через дружественный бизнес повышение уровня потребления без денежной составляющей (так, мне рассказывали про «случайно выигранную» чиновником средней руки скидочную карточку на 99% у хорошего итальянского портного сроком на 10 лет). В каждый конкретный момент в подобных режимах используется некая компиляция этих средств.

И чиновники это отлично понимают. Коррупция — это не про экономику и кражу. Неправильная коррупция — это риск нелояльности, а такого персоналистские режимы не прощают. Итак, забыв обо всем этом, министр Улюкаев начал вымогать взятку. Очень смелый, наверное, человек.

Административные рынки

В советское время для описания экономик США и других крупных стран запада была очень популярна концепция государственно-монополистического капитализма. Юмор ситуации состоит в том, что единственная страна, которая сумела-таки построить идеальный, словно сошедший со страниц учебника государственно-монополистический капитализм, — это страна, в которой был изобретен этот термин. Это означает, что крупный бизнес, даже негосударственный, является инструментом государственной политики и одновременно участвует в выработке этой политики. Сколько государственных решений было мотивировано интересами «Роснефти» или «Газпрома»? А сколько раз они сами, вопреки всякой экономической логике, становились инструментами государственной политики (как внешней, так и внутренней)?

Крупные (особенно государственные) корпорации — это часть административного рынка. Ну, не называются они теперь Мин-чего-нибудь-пром СССР, но функционально-то логика управления экономикой через большие вертикально интегрированные отраслевые холдинги (коими были советские министерства) не поменялась. И использование решений этих «министерств» — тоже. В некоторых совсем уж разваливающихся странах Африки, как мне доводилось слышать на одной конференции, есть межминистерская коррупция. То есть министр образования платит министру здравоохранения, и тот соглашается не конкурировать за очередной кусок какого-нибудь международного транша. Но в относительно устойчивых режимах (вне зависимости от их демократичности) эта ситуация практически невообразима.

И тут министр Улюкаев требует взятку с сотрудников «министерства нефтяной промышленности». Как будто все эти годы он провел в стране, где крупная собственность отделена от государства и может влиять на решения только через взятки. Потрясающий идеалист.

Долгие контракты

Одна из важнейших трансформаций российской экономики после начала 2000-х — переход к длительным деловым отношениям. Разовые контракты постепенно вытесняются стабильным взаимодействием устойчивых постоянных игроков. Издержки поиска новых вариантов перекрывают потенциальные выигрыши от обнаружения более эффективного поставщика. Ценообразование относительно прозрачно. Если вам предлагают, скажем, полмиллиона кубов пиломатериалов по цене на 20% ниже рынка, то вы как покупатель понимаете, что либо они не вполне легальные (и перед вашим внутренним взором встает участие, пусть и в роли свидетеля, в уголовном деле); либо некачественные; либо это демпинг и новый поставщик через полгода вернет цены к норме, и не факт, что экономия за полгода демпинга отобьет ваши затраты на перестройку всех логистических цепочек.

То же самое происходит и в серых отраслях экономики. Те, кто работают с короткими быстрыми контрактами, несут гораздо большие издержки (риски обмана, постоянная перестройка логистики и производства под новое сырье, изменение каналов сбыта и т. д.). В результате они лишаются ценовых преимуществ, которые дает им их деятельность вне правового поля (то есть то, что «белый» предприниматель заплатит как налоги, они потратят на постоянную реорганизацию всего и вся). Таким образом, даже серый бизнес давно перестроился на долгосрочные (по сравнению с 1990-ми) отношения. В такой ситуации и коррупционные гарантии, которые дают чиновники, должны быть долгосрочными. Да, иногда нужно подключить конкретный объект к сетям и там нужно заплатить разово (абсолютно легально, заказав проект подключения в «правильной» фирме). Но все остальные истории — это долгосрочное сотрудничество между чиновником и бизнесменом.

Более того, чиновник тоже играет «в долгую». Принятие откровенно незаконных решений не выгодно ни ему (риск для карьеры), ни бизнесмену (решение будет отменено, деньги потрачены впустую). Главный ресурс для бизнеса — это доступ к неформальному чиновничьему арбитражу, возможность обратиться к кому-то «очень-главному-и-очень-важному» в сложной конфликтной ситуации. Он выслушает и встанет на сторону просителя. Или объяснит, почему это невозможно (конкурент обратился к кому-то «еще-более-главному», неформальный приказ «сверху» и т. д.).

В подобной коррупционной модели платить разово, за отдельные решения — это огромный риск для всех участников. Проще сформировать устойчивую ренту. Она может быть разной: родственник на хорошей синекуре; регулярные сливы инсайдерской информации, которую можно капитализировать (давайте представим, что дальний родственник чиновника владеет небольшой частью наших акций — своевременная информация о том, что завтра произойдет с компанией, поможет заработать на бирже сотню-другую тысяч долларов)… Есть еще масса инструментов, и все они — не про разовую взятку.

Министр Улюкаев, видимо, не заметил этих изменений в базовых принципах работы отечественной экономики. Такой вот невнимательный человек.

***

Конечно, описанные тренды не являются абсолютными. На каждый из них можно привести примеры в стиле, который в социологическом сообществе называется «а вот в нашей деревне случай был». Но уж очень многих разных и больших трендов должен был не замечать человек, который четверть века был в рядах главных рулевых российской экономики, чтобы впутаться в ситуацию, которую сейчас описывают следственные органы. Может быть, такое и возможно. Не знаю.