03.11.2016

Алексей Цветков Муляжи и подлинники

Фаза социальной эволюции, в которой мы, судя по всему, сегодня очутились, многим внушает тревогу. Если какие-нибудь четверть века назад будущее либеральной демократии казалось сравнительно безоблачным и предпринимались серьезные попытки ее экспорта (в Россию, например, или в Ирак), то теперь оптимистический консенсус явно обрушился. С обоих флангов его теснит популизм: правый — громче и заметнее, в лице американского кандидата в президенты Дональда Трампа или целой когорты европейских партий, но и в левом недостатка нет — можно упомянуть пришедшую к власти в Греции СИРИЗА, испанскую партию Podemos и неожиданно успешную президентскую кампанию Берни Сандерса в США. Речь идет не только о собственной популярности этих общественных движений, но и об их влиянии на представителей либерального истеблишмента — например, о явных сдвигах в сторону Сандерса в нынешней программе Хиллари Клинтон или о дрейфе французских республиканцев во главе с Николя Саркози в сторону «Национального фронта».

Популизм в обеих ипостасях отличается тем, что вместо конкретных программ выдвигает лозунги и постулирует радикальные цели без описания маршрута, которым к ним можно добраться, — что позволяет представлять эти цели сколь угодно привлекательными. Взамен маршрута предлагается сокрушение истеблишмента, изображаемого как главное препятствие на этом пути. Можно долго рассказывать о том, что происходит в странах, где популизм побеждает, — в чавистской Венесуэле, в фашистской Италии или нацистской Германии. Но эта тема как раз достаточно освещена. В данный момент интереснее тот факт, что усомнившиеся начинают выступать с проектами радикальной реформы впавшей в кризис демократии, порой предлагая изменить ее порой до полной неузнаваемости.

Один из таких проектов, не вдаваясь в мелкие детали, предлагает на сайте Aeon профессор Джорджтаунского университета Джейсон Бреннан. Он полагает, что встроенный дефект демократии, как мы ее сегодня повсеместно понимаем, заключается в неоправданно широком распространении активного избирательного права на всех совершеннолетних граждан, и это, надо полагать, приводит к навязыванию обществу непродуманных экономических и политических программ, которые никакое правительство реализовать не в силах. Отсюда возникает неизбежный разрыв между «низами» и «верхами». Вариант критики этого рода всегда исходил с правой стороны политического спектра, и эффективным тормозом для неизбежного подъема популизма традиционно считали имущественный ценз, то есть наделение правом голоса только тех граждан, которые располагают некоторой минимальной собственностью и доходом, поскольку их ставка в общественном благополучии предположительно выше и они менее склонны к утопическим проектам.

Подобные ограничения существовали в США, Великобритании и других странах, но были со временем сняты, поскольку ощущались большинством населения как несправедливые. Бреннан не ратует за их реставрацию, а предлагает ввести образовательный ценз: право голоса должны иметь только граждане, продемонстрировавшие достаточный уровень знаний и компетентности. Термин «демократия» тут уже неупотребим, и Бреннан именует предлагаемое им общественное устройство эпистократией — властью знаний.

Практическая реализация этого проекта может, по мысли автора, принимать различные формы: от прямого лишения права голоса людей, не продемонстрировавших достаточный уровень знаний, до придания большего веса голосам тех, кто, по мнению неких авторитетных комитетов, достиг более высокого уровня просвещенности. От внимания Бреннана не ускользает, конечно, что в его проекте слишком много общего с цензом грамотности, с помощью которого на американском Юге афроамериканцы на протяжении десятилетий лишались права голоса, но он отметает возможную критику с этой стороны апелляцией к высшей справедливости, мало что проясняющей.

Другой проект, почти полярно противоположный этому, излагает в недавней статье Максим Трудолюбов. Впрочем, на авторство он не претендует — проект принадлежит фламандскому публицисту Давиду ван Рейбруку и представлен в его книге «Против выборов», но с самой книгой у меня нет возможности ознакомиться, поскольку английский перевод еще не поступил в продажу в США. Кроме того, трудно понять, насколько серьезно относится к этим идеям Трудолюбов, который, однако, обходит вниманием слишком очевидные уязвимые места. Речь идет о возникшем в современных демократических обществах конфликте между большинством населения, получающим доступ к политике лишь в редкие эпизоды выборов, и элитами, реально разрабатывающими и проводящими эту политику в жизнь. Этот конфликт Рейбрук прямо увязывает со спецификой нынешней представительной демократии, по контрасту с ее античным вариантом: в Афинах, например, в принятии практически любых решений, затрагивающих общую судьбу, участвовало либо все наделенное правом голоса население города, либо специальные органы, набранные по жеребьевке, без дорогостоящих избирательных кампаний.

Именно от этого популистского элемента архитекторы современной представительной демократии, в первую очередь отцы-основатели США, всячески старались ее избавить, и именно этот элемент, по мысли Рейбрука, следует сегодня реставрировать с целью преодоления разрыва между населением и политической элитой. А поскольку управлять современным огромным государственным аппаратом с помощью народного вече невозможно, рекомендуется создавать специальные комитеты для решения конкретных вопросов, личный состав которых определяется жеребьевкой, — в каком-то смысле подобие жюри присяжных.

Лично мне оба проекта — как резкое сужение электората почти до олигархии, предлагаемое Бреннаном, так и передача ему практически всей полноты власти в соответствии с идеями ван Рейбрука — представляются крайне сомнительными. Попробую остановиться на самых существенных пунктах.

Главный технический (даже игнорируя все многочисленные прочие) дефект предложения Бреннана заключается в том, что он предлагает не просто реформу демократии, а государственный переворот. Потому что никакого законного пути перехода от прежней формации к новой не придумаешь: в условиях демократии это должно быть всеобщее голосование, фактически референдум, решением которого большинство должно лишить себя избирательного мандата, и самое буйное воображение тут бессильно. А у избранных народных представителей просто нет полномочий на отмену конституции, и к тому же есть подозрение, что большинство этих представителей не будет уверено в собственном прохождении ценза, если в него будет, допустим, включено название города Алеппо. И потом: кто, собственно, будет устанавливать критерий просвещенности — самоназначенный орган или избранный? А если избранный, то кто его изначально изберет?

Если идея Бреннана предстает бредовой даже на поверхностный взгляд, то этого не скажешь о проекте передачи «узурпированных» полномочий элиты широким массам — тут как бы все правильно и морально. Проект, однако, рассыпается при попытке рассмотреть его с практической стороны — тут я опять оговорюсь, что сужу лишь по описанию Трудолюбова. Жюри присяжных сегодня с большим трудом справляются с технически запутанными делами, как правило, с помощью профессиональных экспертов. Созданные по их образцу комиссии будут иметь дело с не менее сложными проблемами, но уже в отсутствие реальных экспертов, поскольку в области политологии и социологии твердых фактов, какими располагают специалист по баллистике или патологоанатом, просто нет, любой из возможных экспертов — носитель определенной теории, которой отдается приоритет перед фактами, и, как правило, эти теории не пересекаются. Проще привести пример: как поведет себя подобная комиссия по иностранным делам в нынешней ситуации с Сирией и ИГИЛ, выслушав показания вначале реалиста-изоляциониста, а затем гуманного интервенциониста, где у обоих могут найтись прекрасные доводы? В том виде, в каком она изложена Трудолюбовым, программа ван Рейбрука — это попросту уступка популизму в надежде откупиться от целого ценой части.

Кроме того, нынешний кризис демократии вызван не только ее вероятными внутренними дефектами, но и объективной ситуацией в мире. Тут в первую очередь можно отметить экономику, которая никак не наладится после 2008 года, международный терроризм и массовый приток мигрантов. Но авторы упомянутых проектов реформы не объясняют, почему предложенные ими меры ликвидируют эти точки возгорания. А если реформы все же будут осуществлены и не очень себя оправдают — как обеспечить возможность безболезненного отката назад? Об этом авторы умалчивают.

Тем не менее все вышеприведенные контраргументы — второстепенные. Главный заключается в том, что демократический строй западных государств не воздвигался в соответствии с чьим-то проектом, разве что в Соединенных Штатах, но и здесь 27 поправок к Конституции — свидетельство многочисленных проб и ошибок, долгого притирания к реальной истории. Демократия явилась результатом постепенной реализации принципов либерализма, его несущей конструкцией, и полагать, что можно резко изменить средства, игнорируя цель, как минимум наивно — все равно что перестраивать Шартрский собор, потому что там неудобно проводить футбольные матчи. Но именно это, совершенно игнорируя изначальную функцию объекта, предлагают радикальные реформаторы. В этом плане откровеннее всего Джейсон Бреннан, предлагающий попросту власть возомнивших о себе доцентов над безгласным стадом; но и ван Рейбрук с его возвышением улицы над «яйцеголовыми» сокрушает те же основы. Либеральная демократия — это не полновластие толпы, на которое сетовал еще Аристотель, а автономия личности, пусть и со всеми неизбежными компромиссами.

Это не значит, что демократия за вычетом либерализма принципиально невозможна — наглядные муляжи можно найти в Пакистане и Бангладеш, а теперь уже, похоже, в Турции и на Филиппинах. Но они не вызывают особой зависти, и прежде чем подумать, как нам поступить, хорошо бы сообразить, чего мы хотим добиться.