15.09.2016

Демьян Кудрявцев Too much туман

Последние 25 лет я среди прочего занимался разного рода IT-проектами, которые невозможны без попытки описания и предсказания дальнейшего развития технологий, без общения не только с практиками, но и теоретиками, визионерами постиндустриальной эпохи.

Возможно из-за этих моих факультативных занятий редакторы InLiberty предложили мне ответить на следующий вопрос: почему при таком количестве людей, готовых к описанию будущего в области технологий и примыкающих к ним социальных и бытовых практик, очень мало тех, кто пытается описать будущее не менее актуальное — российскую социально-политическую реальность на следующем витке?

И действительно, отсутствие интереса к даже примерному обозначению будущего, условно называемого «после Путина», роднит как российскую левую и правую оппозиции, так и крупный бизнес с интеллектуалами. Даже в художественной литературе последние 20 лет такие попытки ограничиваются антиутопиями и постапокалиптическим трэшем. Лучшие научные изыскания и общественные движения рассматривают законы и практики, которые необходимо будет отменить или пресечь, и никогда не доходят до обсуждения политического устройства будущей России в целом. Не выбраны и не описаны никакие элементы возможной конструкции: тип правления, общественный строй, территориальное устройство, судебная система и администрирование бюджета, внутриполитические и внешнеполитические ориентиры. Нет даже попыток описать идеальную систему образования или медицинского обслуживания России середины ХХI века хотя бы на уровне желательных заимствований. Очевидно существуют экспертные дискуссии, но их публичный уровень практически нулевой.

Описание технологического будущего восходит к большой научно-фантастической традиции, в рамках которой существует много удачных примеров «сбывшихся» прогнозов, которые принесли славу не только инноваторам, но и предшествовавшим им писателям-футурологам. Что еще важнее, и в рамках научно-фантастических предсказаний большинство достижений относится к «позитивной повестке»: человеку удалось полететь, нырнуть, победить и излечиться, заработали телевизоры, телефоны и даже предсказанный Сахаровым интернет. Но пандемий неизвестных болезней пока не случилось, роботы еще не взбунтовались, пришельцы, кажется, не поработили землян. В то время как из социальных, а тем более политических футурологов в условно оптимистических и рациональных прогнозах в той или иной мере провалились все: от Маркса и Ленина до Фукуямы и Джорджа Фридмана.

Описание технологических горизонтов создает иллюзию работы по реализации инновационных устремлений человечества. Но на самом деле речь идет об онтологических, самых древних потребностях вида, описанных в сказках задолго до Курцвейла. Быстрее, выше, сильнее, могущественнее и бессмертнее хочет быть человек. Он хочет безопасного познания новых миров, более того, он хочет их создавать. Он хочет меньше работать физически. Он хочет быть услышанным. Он хочет Александрийскую библиотеку в кармане, все знания в одном орехе, хочет быть единственным и не одиноким. И, с поправкой на разные культуры, он всегда хотел примерно этого, и эти желания и представления стали частью всех культур, сформировали системы ожиданий, в которых технофутурологи просто дают старым книгам новые имена. В то время как успешное социальное устройство, наиболее эффективная политическая модель — не едины для человечества, если существуют вообще. Современная Россия, где единственная общая для всех слоев и территорий культурная составляющая — советский миф (вроде и доказавший свою несостоятельность, но с разной для всех степенью убедительности), не ждет сегодня социально-политических прогнозов и ориентиров, не готова к ним. Тут отсутствуют и общая платформа, и практика толерантной дискуссии о будущем — как, впрочем, и во многих других странах. В большинстве базовых для мировой культуры текстов обосновывается невозможность и ненужность гармоничного мироустройства на Земле, и доказательства справедливости такого подхода Россия предоставляет не только вечно, но и ежедневно. Проще говоря, предсказывать технологическое процветание так же удобно, как политико-социальный крах, но гораздо более выгодно.

Важно также, что когда мы говорим о технологических, биотехнологических, космических, коммуникационных инновациях, о материальном прогрессе и связанных с ним поведенческих изменениях, мы говорим о рынке. Об экономических механизмах и вовлеченных в них миллионах акторов (и миллиардах реципиентов). Такой рынок позволяет привлечь к реализации задуманного, придуманного, выдуманного огромные и лучшие ресурсы. Рынок изменений — международный, он научился вынимать таланты и знания из-за железного занавеса, разрушать барьеры и стены, сопротивляться угрозам и овладевать ресурсами. Совершая позитивное предсказание на таком рынке, ты по сути дела ставишь цель, формируешь отложенное предложение, которое со всей вероятностью, якобы вопреки классической экономической теории (на самом деле — нет), рождает спрос, финансовые механизмы обеспечат ресурсы — и цель будет достигнута. Политические прогнозы и проекты в России, вне зависимости от своего научного и визионерского потенциала, не могут привлечь ресурсы даже ограниченного человеческого капитала, что делает эту работу пусть и нужной, но неблагодарной.

Приблизительно такой же смысл у этих заметок. Сравнивать целую индустрию описания всемирного технологического «завтра» с полностью демотивированным всматриванием в российское политическое «вот-вот» — глупая задача. Как хорошее предсказание «сбывает себя само», так и невеселое занятие не нужно доводить до конца. Запрос на описание будущего формирует субъект (поколение, народ, класс, община), осознавший себя в сегодняшнем дне общностью, имеющей шанс в этом будущем продолжиться. Это рациональный шаг, сродни построения карты геологом, покупки ее путешественником, выучивания ее таксистом. Российский политический ландшафт загадочен и до предела неочевиден, а бредущий по нему путник — неразумен, интуитивен, эмоционален и по разным причинам нетрезв. Завтра для него существует только похмелье. Можно надеяться, что так будет не всегда. Но надежда — не прогноз.