20.01.2015

Дмитрий Бутрин Как остановить маятник

Многие программы дерегулирования экономики в России, создававшиеся в правительственных ведомствах, так и не увидели света. С конца 2011 года их не стали, поверьте, писать меньше, но публике уже не показывают. Не то чтобы поклонников экономической свободы в кабинетах власти убавилось. После кризиса 2008–2009 годов дерегулирование экономики стало безальтернативной стратегией, а сторонники более жесткого регулирования предпринимательства перешли в глухую, хотя и довольно успешную оборону. Большинство читателей сочтет это иронией, а между тем убежденность российских чиновников в том, что России полагается дерегулирование в его самой злокачественной и совершенно не согласованной с целями национальной безопасности форме, после Болотной стала практически абсолютной. В силу этого приверженцы альтернативных точек зрения в госаппарате даже ультрамодны: хоть что-то новое. Щепоть чего-то ортодоксального, мракобесного, отчаянно несовременного оживляет вкус, придает неспешному институциональному строительству под руководством Ernst&Young, KPMG и PwC оттенок оригинальности. Но чем дальше, тем реже индивидуальная манифестация чиновником стремления к экономической или политической свободе случается по собственной инициативе, а не во исполнение поручений руководства.

Не то чтобы чиновники опасались репрессий. То, что именуется в российской политической сфере «либерализмом» (скажем, «экономическим либерализмом»), несколько раз в году освящается как единственно возможный государственный экономический курс публичными выступлениями Владимира Путина и Дмитрия Медведева.

Экономическим либералом в 2015 году в России быть не опасно — или, во всяком случае, совсем не так опасно, как быть скандалистом.

Тут действуют чисто прагматические соображения. С одной стороны, нет смысла «засвечивать» что-то, что не имеет уверенно высоких шансов на реализацию, — лучше просто дождаться удачного момента, когда консервативное, но влиятельное меньшинство в госаппарате, все эти Советы Безопасности и прочие носители кирзовой духовности не смогут оперативно решить вопрос, как всегда, в свою пользу.

С другой стороны — публичная декларация принципов ставит их выше дела. С точки зрения руководства, есть что-то неприятное в стремлении подчиненных рассказывать о том, как они привержены идеям экономической свободы, равно как и свободы политической, и общечеловеческой. Что они хотят этим сказать — что в правительстве есть какая-то другая точка зрения? Давайте уже, голуби, по делу: работаем, не отвлекаемся, пока не пришли эти, с крестами и звездами.

Январь 2015 года с большой вероятностью уничтожит и эти строгости. Именно сейчас время и место для экономических свобод — во всяком случае, публично декларируемых. Подробная антикризисная программа Минэкономики, которую 19 января начало обсуждать правительство, не менее чем на треть состоит из дерегуляционных инициатив. Отменить предлагается не только обязательное внедрение электронных ветеринарных сертификатов во всяком хозяйстве, выращивающем живую тварь для последующего съедения, но и прогрессивное обязательное страхование опасных объектов, и даже обязательность издания микропредприятиями (до 10 человек) локальных правовых актов по вопросам трудовых отношений! Законное трудоустройство в ИЧП без трудовой книжки, без заявления о приеме на работу, просто крестик вот тут поставь, — ну, разве не свобода? Шутки шутками, а после того, как три четверти наличного состава федеральных министерств два года в очень закрытом режиме обсуждали программу системной либерализации регулирования малого и среднего бизнеса, — при нефтяных ценах в $50 за баррель о ней уже вполне можно говорить вслух. И даже о том, что, вопреки высокому эстетическому вкусу мэра Москвы Сергея Собянина, нестационарные торговые места в городе можно будет сносить с 2016 года (ну, кто доживет) только по решению суда, и никак иначе!

А чего б вы хотели? Эстетика эстетикой, но есть-то что-то надо — в правительстве России на самом деле никогда не думали, что существует какой-то другой возможный курс экономической политики, обеспечивающий процветание.

Экономические свободы — это правильно хотя бы постольку, поскольку это, черт возьми, прагматично!

Уверяю, оковы тяжкие не падут, темницы не рухнут, и это даже хорошо. Дело совершенно не в сопротивлении, которое будет в очередной раз оказано ретроградным меньшинством прогрессивному большинству. Хотя, конечно, можно будет потом списать все на защиту прав меньшинств. Удивляюсь, как это правительство до сих пор не додумалось оправдывать свою неспешность в дерегулировании именно этим благородным и объединяющим нас с западным миром мотивом? Мы бы и рады дерегулировать рынок стивидорных услуг, но что нам делать с правами мракобесов? Они тоже граждане России, мы не можем жертвовать их правами во имя агрессивно-либерального большинства. Но поспевшая ко времени ультрапрагматичная задача — вырастить новый российский предпринимательский класс взамен уничтоженного высокой государственной стратегией 2000-х, дать людям отвлечься от политики, увлечь их свободной работой не на дядю в погонах, а ради общего блага (дяде в погонах организуют справедливый кусок положенного ему общего блага последующим налоговым перераспределением), — она, увы, останется благим пожеланием.

Дело в том, что прагматичный курс дерегулирования и экономических свобод ни на что не годен, пока это средство, а не цель. В него не поверят, если за ним не будут стоять чисто идеологические соображения. Дураку, орущему на площади невесть что про свободу предпринимательства, поверят. Прагматика, рассказывающего о росте ВВП и промпроизводства, которые последуют за экономическим расцветом по итогам снятия оков, будут рассматривать в лучшем случае как кабинетного мечтателя, в худшем — как провокатора, стремящегося получше откормить свинку перед неизбежной бойней.

Никакого специфического недоверия необразованного народа к испытанному всем миром способу достигнуть процветания, никакого сопротивления заедающей все и вся среды, никакого стихийного социализма и коренной приверженности патернализму в этом неизбежном неприятии будущей программы дерегулирования малого и среднего бизнеса не будет и в помине. Население России с наивозможным цинизмом, особенно в сравнении со многими более искушенными в рыночной экономике народами, относится к возможности заработать: в России зарабатывают на таком, что рядовому немцу или англичанину это покажется возмутительным кощунством, — в этом смысле наша страна действительно страна «дикого капитализма», предпринимательства не по Максу Веберу, а по «Незнайке на Луне» и карикатурам Кукрыниксов на ужасы эксплуатации человека человеком. Но в дерегулирование от Минэкономики население не поверит именно из-за того, что за этой идеей нет никакого идеализма, прекраснодушия, нерасчетливости.

Декларируемый прагматизм российской власти плох исключительно одним: он не позволяет защищать экономические свободы тогда, когда они по какой-либо причине перестают быть выгодными государственному аппарату.

Экономическая идеология в этом смысле сродни религии, и по происхождению они не так далеки друг от друга.

Понятие о том, что свобода предпринимательства, шире — свобода любой деятельности есть безусловная ценность, которую ее приверженцы не обменяют на деньги, вырабатывалось веками, конкурируя с другими подходами. В каком-то смысле идеология — это shortcut, быстрый доступ к полученному предыдущими поколениями опыту минуя ошибки и отступления. Отказ от идеологии сигнализирует о намерении выбросить этот опыт в мусорную корзину и вновь набивать шишки на чужой голове, пока в своей не появится выстраданная автохтонная система представлений о том, как должен быть устроен этот мир. На одной стороне — идеология, сухой остаток всех былых прагматизмов и непрагматизмов, нержавеющий, хотя и нуждающийся в уходе инструмент, которым необходимо уметь пользоваться по делу. На другой стороне — прагматизм здесь и сейчас, не опирающийся ни на что, кроме удачной для дерегулирования конъюнктуры.

Сталь против пачки бумаг — я не удивлен тем, что дуракам, влюбленным в идеологию либерализма, верят больше, чем умникам, заключающим с экономическими свободами пусть и долгосрочный, но временный союз по расчету.

Деидеологизированный прагматизм, движущий к дерегулированию правительство России, ненадежен в первую очередь по этой причине. Но у веры в экономические свободы есть и другое преимущество перед расчетом на их благотворное действие в отношении богатства народов. Приверженность идеологии не позволяет осуществлять самый привычный и самый разрушительный трюк в российской политической действительности — отказ от ответственности за негативные последствия принятых решений (а таковые всегда существуют). Например, когда сегодня российское общество — не только из гуманистических соображений, но и из чистого прагматизма — не против того, чтобы дерегулировать рынок наркотических обезболивающих, оно плохо осознает, что дерегулирование оборота опиатов неизбежно приведет к перетоку некоторой их части в теневой рынок. И уж тем более это прагматичное, хотя и гуманное общество не готово понять, что на смерть от болевого шока онкобольных обрекли последствия гражданской антинаркотической истерии 2000-х. Прагматический выбор между корчащимся от боли ребенком и шприцами в подъезде однажды уже был сделан в пользу ужесточения госрегулирования. Когда маятник качнется в другую сторону, общество будет столь же прагматично требовать пятнадцатилетних сроков медсестрам, отдающим морфин в руки пятнадцатилетних внуков смертельно больных стариков.

А еще через пять лет снова будет изумляться бездушию власти, которая всего лишь отвечала на строгий запрос большинства.

И нет никаких оснований полагать, что нынешнее либерально настроенное общество вспомнит в этот момент «Щегла» Донны Тартт, отношения главных героев которого с психоактивными веществами так непохожи на неэстетичные похождения героев «Низшего пилотажа» прочно позабытого ныне Баяна Ширянова.

Прагматичный подход к дерегулированию, к экономическим свободам, а тем более к свободам политическим не только отрицает возможность осознанного принятия последствий — он в принципе обессмысливает требования народовластия, демократических институтов, справедливости, если хотите. Потому что в понятие справедливости должно быть заложено ясное понимание того, сколько эта справедливость стоит, и готовность эту цену заплатить. В известном смысле любая свобода непрагматична. Свобода печь булки без государственного надзора — это еще и свобода выпечь булки с тараканами, продать их ни о чем не подозревающей публике и сбежать с деньгами, улизнув от мордобоя. Общество, готовое к такой свободе ради дешевизны булок, рано или поздно потребует воссоздать санэпидемстанции и проверять на вокзале документы у всех уезжающих из города — а вдруг это булочник-мошенник? Общество, которое уверено, что свобода — долгосрочная ценность, всегда знает, какой объем свобод оно готово купить и вытерпеть, — поскольку у него есть представление о том, зачем ему эти свободы, и это представление переживет любое правительство.

Маятник будет качаться потише и зашибать меньше народу только тогда, когда прагматизм, наконец, обернется своей более сложной и совершенной формой — включив в себя идеологию свободы, веру в ее необходимость, массовую поддержку со стороны людей, которые готовы оплачивать свою свободу самостоятельно и защищать приобретенное от посягательств прагматиков, в конечном счете — жить менее роскошно и комфортно, но приемлемо для своей совести.

Экономические свободы должны окончательно стать предметом убеждений — только это приостановит колебания маятника, возвращающегося в одну и ту же точку.

Это идеализм? Ничего страшного. Во всяком случае, это надежнее, чем бесконечно метаться между статуей свободы в городском парке и окружной тюрьмой, оценивая, чего именно сейчас выгоднее держаться. Истинно прагматичные люди твердо знают, что не является для них предметом продажи, — и им не страшно отвечать на вопрос, чем они торгуют. Всем, чему есть цена, — остальное за пределами торга, чего бы нам это не стоило.