08.01.2015

Элла Панеях Обществен­ный договор

Помимо очевидного сочувствия жертвам и возмущения терактом, вчерашняя история с налетом на редакцию журнала Charlie Hebdo заставляет задуматься о том, как вообще устроено современное общество — с его свободой слова и одновременно довольно жестким противодействием оскорблению в адрес многих — почти всех, собственно, — социальных групп, носителей тех или иных социальных позиций, идеологий и личных особенностей. С его запретом на насилие и одновременно очень высоким уровнем социального мира — удивительным, я бы сказала, при такой степени разоруженности граждан перед государством, а также, следственно, и перед любой беззаконной вооруженной силой, способной позволить себе его игнорировать. В ответ на теракт парижане стихийно собрались на площади Республики за свободу слова: частные люди вышли, чтобы сообщить частным же людям — организаторам теракта и сочувствующим, — что они не боятся, возмущены и готовы отстаивать право одних людей безнаказанно оскорблять других и не быть убитыми. И это общество победившей политкорректности, каким оно видится из России, — где, назвав негра негром, человек обречен чуть ли не на социальную смерть? Вообще-то да, как ни странно, это ровно оно и есть.

Вопреки заклинаниям о свободе слова, в современном обществе полноценное гражданство подразумевает не только право на то, чтобы тебя не убивали и не насиловали за политические взгляды или сексуальную ориентацию, за сказанные слова или нарисованную картинку, но и обязательство окружающих не топтаться по тебе нежному: не обзывать унижающими словами; не атаковать твои верования и ценности; не отодвигать от жизненных шансов по не относящимся к делу основаниям вроде пола, возраста и этнической принадлежности и не эксплуатировать уж очень внаглую.

(Вопреки тому, чему учили старшее поколение россиян на уроках марксизма-ленинизма, под эксплуатацией подразумевается инструментальное использование человека без учета его человеческой сущности, отношение к нему как к предмету или ресурсу — ну, примерно в том смысле, в каком в русском языке существует понятие «эксплуатация месторождения». А вовсе не присвоение какой-то там не существующей в природе прибавочной стоимости.)

В идеале, а как правило — и на практике, за тем, чтобы эти права соблюдались, — в отличие от права не подвергаться физическому насилию — присматривает не государство, а люди. Именно люди — расхожая метафора «общества» здесь только запутает дело, заставив нас разбираться в вопросе о том, кто из живущих рядом людей в это мифическое «общество» входит, а кто нет. Частные участники негласного договора о бережном отношении и взаимном уважении частным же порядком следят за тем, чтобы соглашение соблюдалось, и подвергают нарушителей разнообразным санкциям — от занудного бухтения и громких моральных претензий до натурального такого запрета на профессию, организованного через серию петиций и жалоб работодателям.

Разумеется, идеал соблюдается не всегда: и потому, что среди участников много людей с, условно скажем, левыми взглядами, для которых обращение к государственному насилию предпочтительнее неконтролируемых частных кампаний социального контроля (также известных как «травля» или «шельмование»), и потому, что носители чего-нибудь особо нежного, или особенно больно на прошлом этапе оттоптанного, порой позволяют себе сбиваться на визг и требовать полицейского себе в помощь. Такие исключения всем известны, и в них, безусловно, нет ничего смешного или удивительного — обычно речь идет о пережитой большой крови: в Германии преследуют за нацистскую символику, во Франции недавно запретили отрицать геноцид армян, многие страны, где те или иные меньшинства особенно страдали от «нормирующего» насилия в прошлые эпохи, выделяют «преступления ненависти» в отдельную категорию.

Однако по умолчанию все-таки действуют частные люди частным порядком. Доверять государству такую тонкую штуку, как присмотр за сохранностью чужих чувств и нервов, граждане даже самых социалистически настроенных стран Европы как-то не очень рвутся. Не потому, что в принципе не хотели бы, но они, в общем-то, догадываются, что государству только дай — и вместе с отрицанием Холокоста и сравнительным анализом полноценности разных рас оно забанит и обсуждение тех материй, которые обсуждать в публичном пространстве не просто интересно и познавательно, а кровно необходимо: ошибки самого государства, коррупцию его представителей, конфликты интересов разных общественных групп, направления будущего развития.

Ну, или по мелочи, как в России, где запрет на «пропаганду» наркотиков несовершеннолетним привел к тому, что и взрослым людям уже невозможно собраться и спокойно поговорить о реальном вреде и воздействии психоактивных веществ, их социальной функции, причинах вовлечения в потребление и, на минуточку, о нетравматических способах лечения. А аналогичный запрет на «пропаганду гомосексуализма», изящно дополнивший законодательно закрепленную невозможность поговорить с подростками о причинах и профилактике суицидов, привел к реальной волне самоубийств среди несовершеннолетних, переживающих кризис формирования сексуальности в одиночестве и молчании.

Таким образом, формируется некоторый негласный договор: мы не убиваем друг друга, живем в мире, но мы и защищаем друг друга от всего того, за что, как говорится, «мог бы — поубивал бы». От атак на групповые ценности и личное достоинство, от бесчестной дискриминации, от эксплуатации чужой социальной слабости и зависимости (это не когда работника нанимают на работу и получают с этого прибыль, а когда женщине или мигранту платят меньше за ту же работу, потому что одной надо кровь из носу детей кормить, а другому деваться некуда). И да, если уж нас обижают, то мы не беремся за оружие, а терпим, — но и имеем право ожидать, что за нас вступятся, имеем возможность апеллировать к более широкой публике и не просить, а требовать от нее защиты своих неюридических прав.

Это что, что называется третьим поколением прав человека: достоинство, уважение, равенство. Право на образ жизни и нестандартные предпочтения. Существует широкое движение за кодификацию этих прав и их передачу под охрану государства, что естественным путем отвращает противников экспансии государства от признания самого права подобных ценностей на жизнь. Однако игнорирование и отрицание того, что уже стало социальной нормой в большинстве развитых стран, — не лучший ответ на очевидный прогресс нравов; игра на понижение планки всегда в долгосрочном периоде менее политически выгодна, чем игра на ее повышение. Как уже говорилось выше, на практике частные методы продвижения этих ценностей работают намного лучше, чем государственные, так что прекрасной альтернативой бесконечным спорам о механизмах распределения диапазонов радиоволн для либертарианского сообщества мог бы стать поиск «безгосударственных» ответов на эти реальные — политические и этические — вызовы современности.

Как всякий договор с множеством сторон, тем более негласный, неэксплицированный, не кодифицированный (и слава богу!) законодательно, не подкрепленный формальными структурами применения, хоть как-то унифицирующими практику (еще раз слава богу, вот только представьте себе эту антиутопию), он непрерывно нарушается и подвергается многообразным злоупотреблениям — но стоит, прирастает участниками за пределами собственно западного общества и неплохо обеспечивает не только существование, но и развитие тех сообществ, которые смогли принять его и худо-бедно осуществлять.

Единственное, что в современном мире выбрасывает вас из состава участников этого нового общественного договора (дадим дедушке Руссо немного поворочаться в гробу), так это эксплицитный, прямо обозначенный выход из него: в личном качестве, конкретным поступком, символизирующим этот выход, или фактом осознанно выбранной принадлежности к идейному (или религиозному) течению, не принимающему обозначенных ценностей. Именно поэтому видный ученый, позволяющий себе расистские высказывания, или выходящий на телеэкран в рубашке с голыми телками — казалось бы, подумаешь, преступление, — подвергается натуральной травле и с высокой вероятностью теряет работу, а аналогичным образом выгнать со службы… эээ, ну, скажем, сатаниста, разгуливающего в экзотическом наряде, обозначающем его преклонение перед тем, что большая часть возмущенной публики считает воплощенным злом, — дело абсолютно неприемлемое. Один заявляет себя не-участником — и оказывается вне защищенной зоны, в том пространстве, где можно и за убеждения наказывать (ну, мягко наказывать, ненасильственно — дело-то общественное), и по личному нежному топтаться без всякой жалости: испортили ведь парню триумф, на который он положил всю карьеру и все силы. Второй пока ничем не обозначил, что готов исключать и дискриминировать других, — ну, и остается в защищенной зоне, где всякие убеждения и ценности взаимно уважаемы, не говоря уже об образе жизни.

Современный общественный договор не просто открыт на вход — он, кажется, по умолчанию считает любого участником, пока не доказано обратное. Однако, поскольку сам он существует не в юридических документах, а в головах людей, как разделенная ценность, как часть социального сознания, — он и сам не чужд, увы, того самого группового мышления, принципа солидарной ответственности, которому, казалось бы, должен быть противопоставлен.

(А ничего удивительного: социальная норма никогда не бывает непротиворечивой и недвусмысленной: в конце концов, если бы ею нельзя было хоть как-то манипулировать, кто стал бы вкладываться в ее соблюдение? Только горсточка беззаветных альтруистов — так этого всегда мало. Это не мешает одним социальным нормам быть гораздо, гораздо равнее других: удобнее в соблюдении, комфортнее для участников, гуманнее по составу санкций для нарушителей, более способствующими общему благополучию.)

Именно поэтому выясняется, что, как уже неоднократно было замечено критиками, глумиться над евреями — кроме крайних религиозных фундаменталистов — даже в довольно-таки антисемитской Франции оказывается в целом моветон, и можно нарваться на малоприятные последствия в виде массового возмущения, а карикатуры на Магомета на обложке журнала рисовать — ничего страшного, хотя чувства и ценности целой кучи людей это задевает еще как. Как-то так сложилось — ах, почему бы это? — что люди, способные кровно оскорбиться карикатуре на Магомета, скорее не являются частью общего соглашения, чем являются. Вряд ли многие из тех, кто вышел вчера в Париже на площадь Республики, думают в столь неполиткорректных терминах, но современный западный человек, похоже, интуитивно примерно так чувствует.

Фундаменталисты всех мастей стремятся завоевать себе права гражданства в этом новом общественном договоре так, как это делалось в прошлые века, когда полноценное членство в обществе определялось способностью и готовностью убивать: никто не вправе оскорбить благородного рыцаря с мечом наперевес, но каждый вправе пнуть или ограбить беззащитного пейзанина, не говоря уже о пейзанке. Мусульманские фундаменталисты прошли по этому благородному рыцарскому пути — отвечать на слова и картинки пулями и отстаивать свое традиционное право унижать и дискриминировать, кого вздумается, при помощи взрывов и терактов, — намного дальше других и, кажется, преуспели с точностью до наоборот: вполне убедили существенную часть мирных обывателей в том, что полноценного гражданства в современном мире приверженцы данной идеологии в целом не то что не заслуживают (все заслуживают) — а просто по факту не имеют, ибо сами предписанных участникам договора по отношению к другим участникам правил принципиально не придерживаются. Фундаменталисты иных изводов, включая российских приверженцев традиционных ценностей, понимаемых как право оскорблять, унижать, исключать, а в пределе и убивать, кого заблагорассудится и кого разрешает хоть какой-то аятолла, — вполне могут преуспеть в оказании той же медвежьей услуги своим согражданам и/или единоверцам. Им, разумеется, от этого одна польза. А тем, кто может стать потенциальными жертвами — не только преследований со стороны мракобесов, но и навязываемого нам ими образа диких людей, неспособных и недостойных жить в современном мире, — имело бы смысл обратить внимание на те социальные механизмы, которые противостоят на практике тирании дремучего ретроградства. В современном мире этот набор давно не исчерпывается коротеньким списочком из свободного рынка, ограниченного государства плюс право на оружие и гомстед. Все намного сложнее и интереснее.