29.12.2014

Дмитрий Бутрин Иголка

Когда открылась дверь шкафа и темнота рассеялась, иголка уже знала, что ее время настало. Неизвестно, откуда иголки и вообще швейные принадлежности узнают, что они понадобятся прямо сейчас. Иголка лежала в этом шкафу — завернутая в кальку, в своей картонной коробочке с какой-то надписью на боку, — еще с советских времен.

(Иголок учат читать, как детей алгебре, но они, как и дети, все забывают, не имея надобности воспользоваться этим знанием.)

В последний раз коробочку открывали в 1999 году, когда потребовалось подрубить новые гардины. Тогда нашей иголкой не воспользовались, но ей удалось осмотреть квартиру, в которой она жила, и даже поговорить с ножницами, лежавшими на отрезе ткани рядом. Впрочем, ножницы были строги, как и все ножницы на свете. Слишком нервная у них работа, слишком легко расслабиться, увлечься и испортить то, что режешь.

У иголок не принято расстраиваться, когда шьешь не ты, а такая же иголка-сестра. Это тем удивительнее, что у иголок нет имени, а пользуются ими очень редко, поэтому большую часть своей жизни они лежат в шкафу в коробочках, где-то между альбомом со старыми фотографиями и резко пахнущими хлопковым маслом деревянными катушками с нитками. Тем более велико было торжество иголки, что это была не обычная иголка, а швейная. Обычная иголка начинается ушком и заканчивается острием, швейная — начинается толстой с гравированными цифрами колбой с плоским срезом, переходящим затем в желобок, заканчивается ушком, переходящим в острие. Швейные иголки (эта была 80 размера) смотрят на обычные свысока: они профессионалы и работают под руководством швейных машин. Строчка, которую ведет швейная иголка, несравнима с ручным швом.

(Скорость, с которой эта строчка ведется, требует от швейных иголок стальной выдержки и собранности.)

Коробочку с иголками вынули из большей коробки и положили на круглый стол, стоящий у окна. За годы бесцельного лежания взаперти иголка привыкла видеть сквозь бумагу и картон так же ясно, как остальные сквозь воду. Слух же у всех швейных иголок такой, что, случись их судьба иначе, они бы могли учить студентов Гнесинского училища по классу деревянных духовых. Но вышло так, как вышло, и швейная иголка осматривалась теперь на столе под абажуром. Она знала, что понадобилась, и теперь раздумывала, зачем.

Конечно, в комнате многое изменилось. Да что там, разве что шкаф, в котором пребывала иголка, за последние пятнадцать лет остался прежним. Иголки видят мир настолько же по-своему, насколько и все остальные: обычные люди, слесарные инструменты, водяные капли, бокалы в шкафу, растения на окнах, автомобили, ответственные работники, религиозные фанатики, сотрудники аудиторских компаний, — и общаются с окружающим миром собственными способами.

Например, иголка знала, что в 2007 году старый и не очень дружный советский коллектив ламп и простеньких микросхем под вывеской «Горизонт»

(это был совершенно типичный ящик со всеми его интригами, дружбами, комедиями и трагедиями)

был наконец отвезен зятем Зои Степановны на дачу. Как раз тогда в «Горизонте» насмерть поругались сторонники свободного гетеродина и партия частотного усилителя, что мешало организации просмотра телепередач. На месте, где раньше был НИИ телеагитации, теперь красовался большой плоский ансамбль специалистов из Китая, сбитых в плотные микросхемы: они политикой не интересовались и потому никому помех не генерировали. Но ведь одно дело знать, что на столе вместо «Горизонта» теперь стоит Sharp, а другое дело — увидеть это своими глазами!

Сейчас творческий коллектив под маркой Sharp показывал незнакомой девочке 11 лет какие-то яркие и ужасающие картины из жизни каких-то цветных то ли лошадей, то ли пони. Девочку иголка не знала, хотя она казалась ей почему-то смутно знакомой: то ли видела, то ли нет. Хорошая девочка. И умная: телевизор она мгновенно умудрилась подружить с какой-то флешкой, и китайцы внутри, которым изрядно наскучили музыкальные интеллигенты с телеканала «Культура», взвыли от восторга и выдавали на экран и в динамики неземной красы цвета и внегалактические звуки. От звуков Зоя Степановна морщила нос.

Старые очки и молодые очки, сидевшие на двух похожих носах за круглым столом, смотрели на иголку. Старые очки, разумеется, сидели на носу ничуть не изменившейся Зои Степановны, молодые — на носу ее дочери Леры, которая, с удовлетворением признала иголка, совершеннейшим образом похорошела и расцвела. Когда коробочка со швейными принадлежностями в последний раз выходила в свет

(фи, подумала иголка, сколько пафоса, мы выходили в свет!)

Лере было 17 лет, и очки были другие, и смотрелись они на ее лице много, много хуже. Но век очков вообще не особенно долог.

На столе рядом с иголкой лежала книжка из серии «Литературные памятники» под странным названием — «Варлаам и Иоасаф». Книжку эту Зоя Степановна в прошлом году брала с собой на конференцию в Берлин и посадила на сорок седьмой странице пятно, уронив как раз на притчу о соловье и трубе кусок поджаренной цветной капусты. Вообще Зоя Степановна на работе занималась совсем не этими материями, а вовсе писателем Леонидом Андреевым, но читала по-прежнему по делу и не по делу везде и всегда, и у старых очков неизменно хватало работы.

Да не такие они и старые, эти очки. Вот прежние помнили еще Константина Устиныча Черненко, а нынешним, в металлической белой оправе, было от силы четыре года. Были они из итальянцев, из Равенны, успели выучить на носу Зои Степановны старославянский и французский и немного испанский (русский, английский и греческий они знали и так как родные), к нынешнему месту пребывания относились спокойно, лишь иногда затуманиваясь на морозе. Точнее, на самом морозе они держались, но в тепле гневно запотевали: чтобы мы, да чтобы еще раз! Безобразие! И затем целый день возмущенно блестели.

Иголка не слушала разговор молодой и еще молодой женщин: обычно швейные иголки не склонны серьезно относиться к разговорам людей, которых они почитают немного несобранными и рассеянными. Лишь на мгновение иголка отвлеклась, услышав в речи Леры слово «Луганск». Где-то в Луганске служил иголкин дальний родственник, патрон для снайперской винтовки в пригородном гарнизоне. В чинах военных иголка, впрочем, не разбиралась.

Никому не дано знать, как и почему иголки выбирают себе родственников. Так уж вышло, и нечего вздыхать.

В это время кошка Зоя Владимировна, наблюдающая за происходящим с любимого белого кресла из IKEA, почти уже поняла, как именно применить в обдумываемом ею в последние месяцы уравнении Энонотипроективные D-контрамодули, но тут у нее зачесалась левая задняя лапа. Кошки традиционно специализируются на аналитической геометрии (если вы думаете, что безмятежность и требовательность нужна кошкам для чего-то иного, кроме углубленных математических рассуждений, вы мало что знаете о жизни. Впрочем, это так естественно, особенно для людей, кошки на это давно махнули лапой). Но Зою Владимировну, шерсть которой была серебряно-серой (математическая специализация кошек зависит от масти), уже долгое время увлекали междисциплинарные темы. А в этом случае лишь крайне глупое и безответственное существо будет дальше вести основную линию вычислений, если чешется левая задняя лапа. Зоя Владимировна обратила взор на повешенную в минуту каких-то душевных терзаний прямо на обои иконку святителя Николая

(святитель смотрел на кошку с неодобрением, ибо всем, не исключая святых, известно крайнее вольнодумство и даже вольтерьянство кошек)

тихо зашипела и решила немного передохнуть, послушав для отдохновения, что это обсуждают у швейной машинки ее недалекая тезка Зоя Степановна с дочерью Лерой. Понимала она, разумеется, не все, да и что там было понимать!

В принципе, выходило вот что. Саша (а телевизор смотрела именно Саша, внучка Зои Степановны и дочка Леры) не получила свою кружку какао, потому что по неизвестной причине плита в доме Зои Степановны отказалась зажигаться. Плита была новомодная, с пьезоподжигом, но именно сейчас и не зажигалась. Курить же Лера бросила год назад, а Зоя Степановна отродясь не курила, поэтому ни спичек, ни зажигалки в доме не нашлось (Саша, разумеется, пробовала курить, а кто не пробовал, — но это ж не повод носить с собой зажигалку). К плите нужно было вызывать мастера, и это было очередным звеном в цепочке неприятностей, которая почти не удлинилась новым казусом.

Положение было аховое. Собственно, потому-то Лера и Саша и забежали к Зое Степановне, а так они, бывало, не казали носу по полгода, перезваниваясь с бабушкой ежедневно по мобильному. Да и в доме у Зои Степановны они бывали реже, чем сидели с ней в любимом кафе на Покровке: Лера уже два года как полагала, что у нее аллергия на шерсть осваивавшей как раз тогда Фихтенгольца и потому неприветливой Зои Владимировны (чихала она, разумеется, не поэтому, а от тополиного пуха, все чихают именно от него, и кошки тут ни при чем). Саша была надутой уже два дня, поскольку в этот Новый год ожидаемая едва не с осени зимняя поездка в Индию, на манер прошлогодней, благополучно накрылась. Из Индии в прошлом году, помнила Зоя Владимировна, Саша и Лера приехали пахнущие какой-то неистребимой морской ерундой, которая так не понравилась кошке, что она со зла даже забыла две ценные формулировки из теории множителей Келлера, так что ради ее занятий, может, и хорошо, что никто не привезет из этой Индии новых неприятностей. Но Лера была обескуражена не Индией и не каким-то срезанным бонусом, из-за которого за тридевять земель киселя хлебать (кошка неплохо знала русские поговорки, что редкость среди кошек) никто не едет, а чем-то, что Лера постоянно называла «валютной ипотекой», которую нужно было срочно «гасить».

(Кошки, что общеизвестно, не понимают недвижимости и не интересуются ею.)

Зачем что-то гасить, когда даже плита не загорается, никто объяснять не взялся бы. Люди бывают весьма нелепы в своем экономоцентризме, рассеянно думала кошка, и святитель Николай, несмотря на разногласия в общих вопросах, это ее соображение разделял.

В общем, денег в наступающем 2015 году не было. В кошельке Леры была тощая кредитная карточка Visa, в кошельке Зои Степановны, помимо такой же тощей MasterCard, невидимо топырились минус двенадцать тысяч рублей до января. В каждом кошельке, портмоне и бумажнике, помимо видимых денег, есть невидимые отрицательные — именно они приводят в негодность карманы, вываливаясь из бумажников и проделывая в брюках и сумках невесть откуда взявшиеся дыры и потертости. Впрочем, это бывает не сразу, однако невидимых отрицательных денег у Зои Степановны было немногим, но все же больше видимых. Радовало только то, что невидимые были в бумажнике до января и что курс доллара, похоже, стабилизировался, поэтому ехать в марте на конференцию в Лондон ей было уже просто страшно, а не совсем страшно.

Но зашли Саша и Лера к бабушке не за деньгами: слава Богу, в Москве всякий уже давно живет своим домом, хотя помогать никто никому не отказывается. Дело было в другом. В довершение ко всем неприятностям, прямо перед походом на елку в Московском доме музыки Саша умудрилась, чертом скача по комнате, порвать по шву новые белые брючки. Даже и не порвать — лопнуть: кому-то нужно в 11 лет меньше увлекаться «Бургер-кингом» и отдавать большую дани уважения — ну, скажем, рукколе или вот помидорам, благо пока что, несмотря на санкции и контрсанкции

(тут две Зои просто фыркнули одновременно — люди и кошки, живущие вместе, часто сближаются в восприятии подобных вещей),

в них себе отказывать не надо. Елка была под угрозой, и Саша была в отчаянии и в облегчении одновременно. С одной стороны, даже в 11 лет (особенно в 11 лет!) на елку еще хочется. С другой стороны, если не в чем пойти — а нельзя же идти на елку в том, в чем ходишь обыкновенно в школу, — то не надо будет стесняться, не надо будет знать, о чем заговорить, и никто не будет называть тебя Сашей, хотя вообще-то ты Шура, только этого никто не знает. Не надо будет ничего-ничего-ничего. Как-нибудь обойдемся и без этого.

Но у бабушки Зои Степановны, конечно, была швейная машинка. Когда-то, когда швейные иголки впервые принесли в дом, это была советская швейная машинка по фамилии Чайка. Как-то ее, конечно, звали, да и вообще — не всякий даже человек, у которого фамилия Чайка, таков, что имя его вспомнить невозможно. Но именами советских швейных машинок даже они сами не интересовались — в те времена, когда они были в каждой уважающей себя семье, принято было называть их по фамилии (Чайка, Ласточка, старорежимные сестрицы Зингер, из Бруклина). На производстве, где все имеющие романтические взгляды лица шьют в телогрейках рукавицы, пока не отпустят, и такой-то вежливости не сыщешь! В общем, где теперь пылилась товарищ Чайка, не сказала бы даже все видящая и потому все знающая трехрожковая чешская люстра в большой комнате, но иголки не выкинули — ей на смену пришла элегантная, с иностранной университетской программой Им Сань, кореянка из Сеула: эту швейную машинку Зоя Степановна купила в магазинчике на метро «Университет» три года назад вместо старой и с тех пор не использовала. Как знала, что пригодится!

Между тем, Саша не получила какао совершенно не случайно: виновником этому была третья Зоя, Зоя Васильевна, пожилая мышь, сидящая сейчас прямо за упорно не желавшей зажигаться газовой плитой.

Это она в порыве какого-то глупого отчаяния перегрызла провод внутри плиты, которую теперь ожидал ремонт.

Зоя Васильевна вообще имела характер, более подобающий актрисе, а не домохозяйке, но сейчас ее положение было отчаянным, как у всех домохозяек. Во-первых, муж Зои Васильевны, Аркадий Святославович, был спешно вызван в Курган на элеватор, где из-за каких-то глупостей Россельхознадзора была остановлена вся отгрузка экспортного зерна в Египет (в отличие от людей, у мышей Октябрьской революции не было, и участие российских мышей, в первую очередь курганчиковых мышей Алтая, в обеспечении мировой продовольственной безопасности и экспорте зерновых крайне значительно). Но транспорта не было, и Аркадию Святославовичу пришлось ехать в Курган на метро с пересадкой на Казанском вокзале — он уехал, и с тех пор ни слуху ни духу. Что станется с ним в этом Кургане? На кого он оставил Зою Васильевну? Во-вторых, очень хотелось есть, а Зоя Степановна неделю как не готовила дома. В-третьих, вот уже двадцать минут Зоя Васильевна не могла втихую, по плинтусу, перейти из кухни в комнату, где открывался лаз в ее апартаменты в межэтажном перекрытии. Проклятая зубастая и когтистая Зоя Владимировна сидела в кресле как раз на пути к родному дому, и спасения не было.

Мышь за плитой бессильно заламывала руки: в песочных часах жизни, где раньше без конца сверху вниз валилась гречневая крупа, время, как выяснилось, все же заканчивалось.

Иголка не знала обо всех этих страданиях ничего. Она готовилась к самому важному моменту в ее жизни. Еще минута-другая, и старые очки помогут продеть сквозь иголкино ушко прочную белую нить, иголка будет вставлена в лапку швейной машины, и, наконец, исполнится предначертанное: ровный белый шов соединит то, что должно соединить.

В этот миг, когда она уже замерла против света в руках Зои Степановны, и нитка, намотанная на металлическую катушку шпули, изумленно смотрела на иголку, а та горделиво и благодарно косила на нитку в профиль, — китайцы из Sharp выдали Саше на экран телевизора совсем уж запредельный набор эмоций, а Зое Владимировне пришла в голову весьма нетривиальная мысль о преобразованиях предела Франтона; она удовлетворенно зевнула так, как это могут делать только кошки и львы (в наших краях, впрочем, нечастые и математике не обученные). Ополоумевшая, как Федра, Зоя Васильевна поняла, что от смерти ее может спасти теперь только подвиг, тем более что кошка не видит, — и мышь ринулась, не разбирая пути, через всю кухню, через дверь в комнату, вперед, вперед, домой, домой!

Лера, увидев мышь, естественно, завизжала. Мышь она видела второй раз в жизни. Впрочем, какая разница, какой раз в жизни ты видишь мышь?

Зоя Степановна выронила иголку, и та покатилась куда-то под стол, туда, куда уже мчалась в своем прекрасном истерическом порыве Зоя Васильевна.

Зоя Владимировна недоуменно смотрела на всю эту картину с кресла. Вот ведь бабы, думала она. О существовании мышей в доме кошка, разумеется, знала — но, собственно, и что с того?

Вечно они делают из мыши слона. И еще ипотека какая-то. Что они тут вообще несут?

Тем временем вся жизнь летящей, вращаясь, по паркету иголки неслась перед ее глазами. Штамповочный цех; руки упаковщицы и калька, обнимающая тело; долгие беседы c коллегами на складе о том, верны ли мифы о происхождении иголок от огромных кораблей и что за этим стоит; томительные путешествия в товарных вагонах по всей России до места назначения; пыль и сушь на прилавке московского магазина хозтоваров; зимнее путешествие в дамской сумочке на трамвае до Рогожской заставы; годы ожидания в шкафу с ежеминутной надеждой — может, сейчас, может, она пригодится? И вот теперь, из круга света, из умеющих рук, из нагрянувшей востребованности — туда, по старому паркету, в угол, где пахнет ополоумевшей мышью, и там закатиться в щель рассохшегося паркета в старом домае на Рогожке, за вокзалом, — ах.

Вращение закончилось. Иголка лишь немного высовывалась из этой щели в полутьме под столом. Шансов у нее не было: ее бы смогла найти только кошка. И Зоя Владимировна со своего кресла видела, как поблескивает в углу иголкино ушко. Но кошки не шьют.

Лера, боящаяся мышей пуще кризиса, под стол лезть категорически отказалась. Можно было бы достать другую иголку из коробочки, и судьба этой иголки была бы решена. Во всяком случае, ни жива ни мертва она смотрела на то, как Зоя Степановна, встав на карачки, шарит ладонью в пяти сантиметрах от той пропасти, в которую провалилась иголкино предназначение. При этом Зоя Владимировна немигающе смотрела на отчаявшуюся зелеными глазами. Вообще ей нравились иголки — за остроту, за форму ушка, за принадлежность к миру определенного и точного. Но помогать людям искать иголку? Фрр.

Зоя Степановна еще раз провела руками по паркету. Иголка поняла, что ей остается ждать только погребального веника с утра и полного забвения. Китайцы в телевизоре немного приглушили свой звук, и Лера заглянула под стол, где раскорячилась Зоя Степановна, — ну что?

Ладно, подумала Зоя Владимировна. Сначала Лера. Потом мышь. Теперь иголка. Три отчаявшихся души в доме — куда это годится? И она тихо мяукнула, напомнив кому-то, что это ошибка, что, в конце концов, это несправедливо.

Дайте им, если можно, все, зачем они есть.

(Да, это так. Этим миром тайно правят кошки, хотя и неохотно — у них полно других дел).

Зоя Степановна, последний раз проводившая рукой в полутьме, где плакала иголка, рефлекторно повернулась на звук — и ее указательный палец обо что-то укололся. Иголка нашлась и была поднята наверх, на свет, в полуобморочном состоянии.

Через минуту она уже собралась, хотя и плохо соображала.

Через две минуты, заправленная в лапку и снаряженная ниткой, иголка уже шила, выводя строчку по белому, как бы снежному полотну — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Машинка согласно жужжала на своем языке, поверхность ткани ехала куда-то вбок, комната с абажуром под потолком, как на карусели, мелькала перед глазами, и все пело, и все работало, и все ладилось.

Через три минуты иголка наконец впала в блаженное забытье работы. И только одна мысль теперь не давала ей совсем раствориться в этом восторге, которого она ждала всю жизнь. Как-то там теперь в Луганске ее братец. Не случилось бы и с ним чего.

И со стены святой Николай с бумажной иконки, похожий на деда Мороза и царевича Иоасафа, просил не отчаиваться и обещал подарки, но без особой уверенности, — а более не обещал ничего.