06.12.2014

Дмитрий Бутрин Беловодия

Всякий раз, когда мы открываем дискуссию об идеалах гражданских свобод и об их реализации, следует быть крайне внимательным: полностью рациональный разговор в этом случае поддерживать достаточно сложно. Конструкциями социальной и экономической утопии культура пронизана, видимо, в большей степени, чем мы осознаем, и во многом именно этот пласт утопии определяет восприятие настоящего.

Сложно судить, в какой степени остатки утопических представлений прошлых веков интегрированы в американские или европейские реалии. Быть может, восприятие западными правоконсервативными кругами России и ее президента восходит к средневековым толкам в Германии и Италии о далеком несторианском царстве царя-попа Ивана, — кажется, впрочем, что остроумия в этом предположении очень уж много. Но в самой России социальная утопия именно в последние годы, видимо, обретает новое рождение, причем в довольно необычных формах; сталкиваясь с ними и не отказываясь говорить об этих формах по существу, приходится признать, что мы имеем дело с глубоко укорененной архаикой, с кругом не всегда хорошо осознаваемых носителями представлений и предпочтений, не предполагающих рационализации и даже активно сопротивляющихся попыткам говорить рационально. Лишь в XX веке населению России социальная утопия была не нужна как таковая — отчасти она заменялась официальным скрыто-религиозным коммунистическим учением, отчасти из-за «железного занавеса» функции молочной реки с кисельными берегами выполняла абстрактная Заграница; наконец, для маломобильного по бедности своей населения советской глубинки страной Кокань выступала Москва с ее баснословными эскалаторами в метро, гостиницей «Космос» и рубиновыми звездами Кремля. Коммунизм, Заграница, Москва — с уходом со сцены как минимум двух паллиативов триединой советской утопии место острова абсолютной свободы и изобилия оказалось вакантным.

Но поскольку свято место пусто не бывает — оно постепенно заполняется, и всякий желающий сколь угодно деликатно уточнить, что булки на деревьях не растут вообще нигде, должен сохранять осторожность: возможно, он бьет в незащищенное место, в точку, где концентрируются представления собеседника о сверхценной личной свободе. 

Реакция на попытку схватить мечту немытыми руками бывает неожиданно резкой, и по крайней мере отчасти это возможно, не бессмысленная дурь, а давление формировавшихся веками культурных стереотипов.

Конкуренция за статус главной утопии постсоветского мира в русской культуре, насколько я могу судить, идет со второй половины 90-х. Черты утопического царства в глазах большинства жителей РФ по-прежнему сохраняют США и Германия, с 2000-х для отдельных социальных групп черты утопии приобретают Белоруссия (страна справедливого Батьки, скрыто поддерживающего большее благосостояние, чем Россия), Индия (страна без общества потребления), Таиланд (климатическая утопия), Берлин (город левых свобод), Грузия (страна-антипод России, у которой все получилось), Чехия (рай мелких предпринимателей), Швеция (мекка для беженцев). Для отдельных социальных групп утопической территорией может быть что угодно: в свое время я с немалым удивлением наблюдал за становлением в узкой референтной группе утопического статуса Эквадора (страна вечной весны без социальных проблем), команда Марата Гельмана блестящим проектом «культурной революции» в отдельно взятом городе попыталась придать черты утопии Перми, сейчас по схожему сценарию своеобразной утопией в совсем ином кругу московских интеллектуалов становится Нагорный Карабах. Тем не менее, «географическая» утопия с развитием коммуникаций уступает утопии идеологической: страна мечты перемещается для отдельных групп населения, например, в «горячие точки».

Наиболее яркая утопия для существенно более крупной, чем ранее, группы населения явно формируется сейчас на базе мифа Новороссии. Думаю, не составит большого труда проанализировать в соответствующем контексте все баснословные новости осени-лета 2014 года о «полевых народных судах» в Луганске и Донецке, о справедливых и жестоких полевых командирах, о бескорыстии и самопожертвовании чиновников ЛНР и ДНР, о героическом и загадочном Стрелкове и так далее. Все эти Безлеры-Бесы, батьки Мозговые, вечно женящиеся Моторолы и прочие персонажи «Конармии» Бабеля живут для большинства тех, кто ими интересуется, не столько в двух самопровозглашенных при поддержке РФ республиках на Юго-Востоке Украины, сколько в Новороссии. 

А это — страна, в сущности, вне пространства и времени, населена она брадатыми людьми, ведающими жизнь иную, и путь туда некоторым ведом, но довольно сложен и связан с тяжелыми испытаниями. 

Зато потом — рай.

В тамошнем месте, пишет автор Марк Топозерский в одном из списков «Путешественника», татьбы не бывает и воровства и светскаго не имеют, управляют народ всех людей духовные власти. Тамо древа равны с высочайшими горами. Во время зимы мразы бывают необычны, с расселинами земными и землетрясением, и всякие земные плоды весма бывают изобильныя, родятся виноград и срачинская пшено. В етом месте злата, сребра несть числа, драгоценного бисера и камения драгаго весма много. А оныя апонцы в землю свою не пущают, и войны не имеют ни с кем — отдалена их. Путешествовал полумифический Марк Топозерский в волшебный город Скитай, в страну Беловодию, в апоньские земли. Традиции внезапно путешествовать в то, что в XXI веке иногда не слишком грамотные, но увлеченные люди именуют Дамбас, чтобы помочь там населяющим Беловодию-Новороссию брадатым людям-апоньцам в борьбе с нехристианскими еретиками, не менее четырех веков: цитируемый текст, прообраз более поздних путеводителей-скасок о пути в утопию, восходит к протографам XVII века.

В 2011 году в Санкт-Петербурге переиздана, вероятно, одна из лучших монографий на эту тему — «Русская народная утопия» умершего в 2007 году академика Кирилла Чистова: один из выдающихся фольклористов написал первую версию книги в 1967 году. Но, конечно, это книга не для советского прошлого, а для нашего будущего: уже один перечень постоянно циркулировавших среди населения России описаний утопических государств, стран и мест заставляет непрерывно хвататься за голову — вот же, вот что все ищут, и ищут, несомненно, ровно то же и в тех же словах, что и их пращуры век, два, три назад: русской воли, свободы, райской земли.

Нет, не надо подозревать меня в попытке обеспечить оправдание «русским ополченцам» на Юго-Востоке Украины (неверно и обратное: я не готов полагать исчерпывающими типичные украинские представления о них как о воинстве чертей на службе ФСБ РФ). Я лишь отмечаю, что в значительной степени и для значимой части городского населения России новооткрывшаяся Новороссия есть то же самое, что для северорусских крестьян XVIII-XIX веков Скитай в Беловодии, куда на протяжении всего этого периода этих крестьян тащило со страшной и непреодолимой силой, несмотря на довольно понятные и рациональные предостережения: нет такой страны, нет такого города. 

Но, объясняя заинтересованным окружающим, что в Донецке нет царства праведных на земле и не предполагается его строить, необходимо иметь в виду: с иррациональным не работают только стандартными рациональными аргументами.

Исторические примеры народных утопий, кстати, крайне разнообразны и поражают воображение причудливостью и алогичностью движения мысли и искажения информации. Например, академик Чистов рассказывает просто потрясающие истории об Анапе: в 1832 году центральные власти взялись было заселять ее лично свободными крестьянами, после чего неожиданно столкнулись с целым валом желающих немедля сбежать в дивную и волшебную Анапу, где не сеют и не жнут и едва ли есть смерть. Это длилось более 30 лет, и в определенный момент губернские власти Воронежа были вынуждены ставить на дорогах пикеты, чтобы отлавливать тысячи беглецов в совершенно обычную черноморскую крепость на Новой линии. Списки с поддельных царских указов о вольной воле в Анапе ходили, видимо, до начала XX века! На севере России за 50 лет до этого распространились аналогичные слухи о «Самарских землях», в Сибири — о волшебной Даурии на Амуре. В самой же Самарской губернии толковали о волшебной реке Дарье, буквально кисельной, о ней слагались песни и рассказы (имеется ли в виду Сыр-Дарья, Аму-Дарья или какая другая дарья, рассказчиков, в сущности, не волновало — но надо было идти как можно быстрее). Путешествия Миклухо-Маклая в Новую Гвинею породили толки о «новых островах», которые царь отдал всем желающим переселиться в это райское место, да скрывают от народа эти обстоятельства — а острова эти размером с одну шестую часть России, и земля там родит не в пример этой (надо заметить, трактовка не так далека от сообщений самого Маклая в газетах, которые, видимо, и интерпретировались утопистами). Наконец, популярные рассказы того же времени об «Ореховой земле», как предполагает Чистов, вызваны просто появлением книг с описанием растущих в Малайе и на Филиппинах хлебных деревьев — во всяком случае, описание давшего ей название хлебного ореха в русском фольклоре того временидовольно точно соответствует ботаническому описанию Artocarpus altilis: как раз в Петербурге печатают умеренно дорогие ботанические атласы, а повсюду открываются, что твой будущий Интернет, народные библиотеки, куда является много чуть умеющих читать и еще больше желающих обсудить прочитанное.

Сотни тысяч и даже миллионы людей еще сто пятьдесят лет назад, уже после реформ Александра II, прекрасно жили в мире, где Беловодия, Новые острова, Ореховая земля, Даурия, Опоньское-Апоньское царство (исчезнувшее только по итогам русско-японской войны с 1904 года, когда военная пропаганда наконец пояснила населению, кто такие японцы и почему Токио не то чтобы град Китеж) были лишь чуть менее реальны, нежели соседние страны. 

Во всяком случае, вера в то, что где-то за горами, за лесами, если идти точно по расшифрованному маршруту «скаски», будет некое Сколково, — древняя и почетная. 

И когда вы говорите, что Сколково не существует, или, во всяком случае, там не происходит и не может происходить того, о чем говорят в правительстве РФ с необъяснимым чистой корыстью энтузиазмом (в других местах пилят не менее вольготно, но о трансформаторах с человеческим интеллектом и о стартапах от матери сырой земли до самых небес не поют хором по пятницам, сидят тихо), — вы рискуете получить ответ более энергичный, нежели тот, на который можно рассчитывать. «А прямая дорога до того веселья от Кракова до Аршавы и на Мозовшу, а оттуда на Ригу и Ливлянд, оттуда на Киев и Подолеск, откуда на Стеколну и Корелу, оттуда на Юрьев и по Брести, оттуда по Быхову и в Чернигов, в Переславль и в Черкаской, в Чигурин и Кафимской, а кого перевезут Дунай, тот домой и не думай!» — цитата из текста под заголовком «Сказание о роскошном житии и веселии»: уже не столько «скаска», которые писали со звериной серьезностью (я читал несколько таких XVI-XVII веков), сколько пародия на «скаску», а пародии пишутся обычно на общеизвестное и банальное, набившее оскомину.

Тяга к роскошному житию и веселию, кстати, определяет не только тягу к проектам типа Сколково, но и в целом к развитию этой идеи во властных кругах России в последние два-три года. Это и баснословные «территории опережающего развития» на Дальнем Востоке, а теперь вот и в моногородах, это и «порто-франко» во Владивостоке и в портах Крыма. Во многом и сам Крым в плане поддержки его аннексии населением России (а эта поддержка, вне сомнения, существует) — это присвоенный кусочек рая, утопии, «синего Крыма у моря», страны сказочного Ласточкина гнезда, черного винограда и раковин с вечным шумом внутри. В давешнем послании президент России Владимир Путин лишь немного промахнулся: Крым для части населения России, конечно, не столько христианская святыня, сколько именно Апоньское царство, заселенное брадатыми справедливыми мужами, православными, как и мы, и по какому-то капризу говорящими на русском языке, но при этом не то чтобы русскими, хотя и все равно нашими.

И если это так — то в основании довольно-таки пугающих в 2014 году настроений народных может лежать то, что мы высокомерно предполагаем монополией образованного класса: тяга к свободе, социальный идеал, высокая мечта. 

Может ли высокая мечта обращаться столь уродливой стороной, может ли мечта убивать, может ли тяга к свободе быть разрушительной? 

История знает множество такого рода примеров, и мотивация никого не оправдывает, и заблуждение может служить лишь объяснением — но объяснением, если оно верно, необходимым.

Во всяком случае, не удивляйтесь иррациональным аргументам при обсуждении реалий общества, стоящего на пороге крупных социальных перемен. Ведь историки обычно отмечают всплеск интереса к утопическим странам и территориям в преддверии именно таких событий — не думаю, что мы исключение.