13.10.2014

Дмитрий Бутрин История­ с зонтиками

(Окончание. Начало см.: «История с зонтиками: Что происходит в Гонконге. Часть 1» и «История с зонтиками: Что происходит в Гонконге. Часть 2»)


Совесть посредника

После того, как мы вроде бы выяснили, что «революция зонтиков» не должна считаться антитираническим восстанием, антисоциалистическим бунтом или элементом национально-освободительной борьбы в непосредственном смысле, неплохо было бы рассмотреть еще несколько популярных версий.

Например, OCPL (которого, вообще говоря, не существует — это даже не торговая марка, а просто название одной из групп в Facebook, вдохновленной призывом Бенни Тая) — это британские козни против правительства Пекина с целью еще немного «подзадержать» фактическую передачу власти в городе.

Или заговор местной деловой элиты с целью «выдоить» из Пекина финансовую поддержку. Протест можно представить себе как социальный: Гонконг, видимо — мировой лидер среди городов-миллионников по показателям социального расслоения, в конце концов, почему бы и не видеть в происходящем предвестника социальной революции в буржуазном мегаполисе, студенческий левый протест а-ля парижские баррикады 1968 года.

Ну и, разумеется, все эти версии будут неполны, если не дополнить это соображениями о «руке Госдепа»: поскольку Бараку Обаме есть дело даже до Приднестровья, то попросить семимиллионный Гонконг схватить за горло миллиардный с лишком Китай очень даже и уместно — это заставит китайских коммунистов временно отказаться от планов перестать иметь дело с долларом и перейти, наконец, к взаимной торговле России и Китая за рубли и юани.

В принципе, любая конспирологическая идея не может быть опровергнута или подтверждена. Поэтому имеет смысл объединить все вышеперечисленные версии, а также противоположные им в одну. И, как ни крути, британская королева останется тут крайней — все это придумали англичане.

В этом смысле наиболее перспективная линия — это обсуждение того, является ли «революция зонтиков» леводемократическим движением. 

И здесь следует осознавать: практически весь гонконгский бизнес, имеющий и китайские, и британские, и американские корни, действительно в ужасе от происходящего.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что главным бенефициаром системы «функциональных округов» так или иначе будет гонконгский финансовый бизнес. Так, та же группа HSBC в 1998 году, по расчетам HRW, имела более или менее уверенное влияние на 11 мест в «функциональных округах» из 60 — и как страховщик, и как банк, и как промышленный инвестор и трейдер, и еще много каким неочевидным способом, даром, что ли, у Дональда Цанга есть родная сестра (правда, в деловом мире Гонконга очень не любят умозрительных обвинений в коррупции, считая их клеветой, а фривольного обвинителя — человеком бесчестным). Поэтому накануне марша 1 июля «большая аудиторская четверка» (PwC, Deloitte, KPMG и Ernst&Young) разместила в городских газетах политическое, по существу, заявление — мол, давайте вместе двигаться к миру и процветанию, ну что вы привязались к этим точным датам демократических выборов и функциональным округам, благосостояние Гонконга — кому знать, как не нам, — это деньги КНР, что устраивать демонстрации и лезть в бутылку, это неосмотрительно и плохо для дел. Не нужно ничего occupy, давайте просто договоримся. Рекламная публикация вызвала совершенно определенную реакцию у большинства гонконгских обывателей — 800 тысяч резидентов города к тому времени уже подписались под бюллетенями неофициального референдума о будущем избирательной системы (который привел Пекин в ярость — там топали ногами и писали, что такие методы политической борьбы, как прямое обращение к согражданам, вообще не должны быть аргументами в движении Китая к процветанию и демократии), и инициативы аудиторов выглядели для них предательством.

Мало того, и сейчас одна из «подводных» обсуждаемых тем протеста на Central — это то, будет ли один из самых богатых людей Гонконга, медиамагнат и промышленик Ли Ка-шин, играть свою контригру? В частности, будет ли он поднимать трудовые коллективы на Новых территориях (где большое число пролетариев — выходцы из южных провинций КНР) и вести их маршем протеста на классовую битву к Адмиралтейству? Ведь у Ли Ка-шина, как и у детей Генри Хо, как и у британских (но и китайских) по происхождению и деньгам банковских структур HSBC, Standard Chartered, плотные связи с Пекином.

В конце концов, во многом Гонконг получил свое нынешнее благосостояние именно как «инвестиционные ворота» в КНР.

И хотя с достижением китайским юанем конвертируемости значение гонконгского доллара как главной инвествалюты КНР исчезнет, пока что Гонконгская биржа, оплот капитализма в городе, есть то, что связывает Пекин и Гонконг прочнее любого китайского национализма.

Но проблема в том, что и США, и тем более Великобритания в самую первую очередь заинтересованы в том, чтобы Гонконг оставался «инвестворотами», — а вот протесты OCLP как раз делают все более и более выгодным «прямую» работу с главным конкурентом Гонконгской биржи — Шанхайской фондовой биржей. Доля Гонконга в совокупном ВВП Китая, констатировал в августовской теме номера все еще британский The Economist, непрерывно сокращается. Протест, очевидно, внесет в это сокращение уверенность — интересно, зачем бы королеве это было нужно? 95% населения города — этнические китайцы, хотя кого только в нем нет и помимо британцев, тогда как в LegCo сейчас 12 мест из 70 заняты некитайцами (или не совсем китайцами). У прямой демократии, знаете ли, есть свои издержки — можно остаться без представительства.

Ну и, наконец, можно понять недоумение англичан и бизнеса, когда они слышат версию о «западном заговоре в Гонконге против Китая». Значит, это мы, удивленно говорят они, задумали разорить Гонконг, лишив его денег КНР, поругаться с Пекином, без которого мы уже лет 30 как не можем ничего зарабатывать, и стать независимым портом — пусть и крупнейшим в мире, но ведь по соседству в дельте Жемчужной такой же в Шеньжене? Кстати, вы из России, спрашивают они? Вы понимаете, что с весны 2014 года вы, русские, начавшие стремительно переводить свои деньги из Европы в Гонконг (так, что валютному управлению правительства города даже приходилось летом проводить валютные интервенции против укрепления гонконгского доллара — слишком много этих русских и вообще восточноевропейских денег пришло), с американцам и британцами в одной лодке? Если протест будет нарастать — у ваших олигархов будут большие проблемы.

И мне нечего им ответить.

И никакой особенной левизны в гонконгском протесте 2014 года не наблюдается, как и отчетливо ультраправого в небританском стиле.

Наблюдается иное. Социал-демократические партии Гонконга скорее являются в происходящем пропекинскими и находятся на стороне банкиров и вообще собственников. Соответственно, пандемократический лагерь заметно правее, но скорее выступает на стороне наемных сотрудников и даже пролетариата, чьи политические интересы «функциональными округами» ущемлены в наибольшей степени — они не могут достойно защищать права на налоговое перераспределение в свою пользу. Такой вот летающий цирк.

Впрочем, в любом случае, потомки англичан, живущие в Гонконге, вряд ли заинтересованы в том, чтобы, будучи богаче Великобритании, колония теряла свою специализацию в мировом разделении труда. Гонконг — финансовый посредник между Китаем и всем остальным миром. Протестующие, с одной стороны, действуют против интересов складывающейся сейчас модели экономического развития. С другой стороны, они работают на более эффективную модель гонконгской специализации в едином Китае.

И то же самое можно сказать практически обо всех других возможных аспектах гонконгского протеста. Так, некоторое «отстранение» от континентальной КНР основано, главным образом, на понимании того, что компенсацией со стороны КНР будет более широкая демократизация всей страны: атака на текущее пекинское понимание принципа «одна страна — две системы» — это, в конечном счете, требование более быстрого прихода к принципу «одна страна — одна система», к идеалам учения Сунь Ятсена. Формально это должно произойти, кстати, не так уж и не скоро — совместная Китайско-британская декларация 1984 года установила (а конституция Гонконга 1997 года подтвердила), что это произойдет где-то в районе 2047 года — через 50 лет после того, как КНР связала себя принципом Дэн Сяопина для Гонконга и Макао. Многие из ныне протестующих в Гонконге увидят, как это будет, — и намерены увидеть именно то, что они хотят, а не то, что будет сделано без их участия.

Наконец, невозможно упустить и тайваньский аспект происходящего — в Гонконге, формально части КНР, совсем не списывают со счетов идею Тайваня о том, что принципам и политической системе КНР не место в будущем едином Китае. Мало того, антиамериканизм России для КНР выглядит довольно дико — роль США в развитии Китая принципиально отличается от роли США в развитии России. Тайвань — безусловно самое американизированное китайское государство, и визиты некоторых политиков Гонконга в Тайбэй страшно раздражают Пекин, настаивающий на том, что внешняя политика Гонконга — исключительно суверенное дело КНР. Напротив, известия о том, что у некоторых организаторов протестов в Гонконге за спиной опыт обучения в американских негосударственных организациях, мало кого волнует даже в Пекине.

Китайцев в США даже с учетом огромности китайского населения на порядок больше, чем русских.

Исторически для китайца совершенно нормально жить в чайнатауне Сан-Франциско, Лос-Анжелеса и даже Вашингтона. В отличие от Москвы США для китайца — «чуть меньшая заграница», чем, например, Европа или Латинская Америка, а США — пусть и оппонент, но все же союзник. В прямом смысле союзник: так, американские добровольцы сражались на стороне Китая в войне с японцами в 1930-х (хотя затем и воевали против Народно-освободительной армии Китая в Корее в 1950-м), гоминьдановцев Чан Кай-ши, бившихся с японцами, вооружала и одевала Америка. Это двустороннее движение — интернирование японцев в США во времена Второй мировой во многом объясняется тем, что Нанкинская резня была для Штатов событием более чем заметным, равно как и в целом японская интервенция в Китай в 1930-х.

Впрочем, напомним, что для русских все еще сложнее: Гоминьдану, входившему в Интернационал, советские военные советники помогали так же, как и Коммунистической партии Китая, а долгие годы холодной войны КНР для СССР была едва ли не таким же врагом, как США, — особенно после инцидента на Даманском и во времена «пекинской весны». Можно только разочаровываться тем, насколько Китай в последние 20 лет XX века и первые 10 лет XXI века был неинтересен для российского общества — а ведь в 1920–1930-х, да и 1940-х годах без новостей из Нанкина и Пекина, без тревожных телеграмм информагентств из Китая, не обходилась ни одна первая полоса ни одной газеты. Считалось, что судьбы мировой революции вершатся там.

Бог с ней, с мировой революцией, которую не вершат теперь даже самые оголтелые китайские романтики «красных песен». Не хочу сказать, что, с моей точки зрения, судьба Китая вершится в Гонконге — это было бы преувеличением. Но часть истины в этом есть: протестующие в Гонконге, безусловно, пытаются повлиять на то, как будет жить остальной Китай.

Да кто они вообще такие, эти протестующие?

Разные китайские люди

Последняя городская легенда, которую следует хоронить, — предположение о том, что протест в Гонконге есть сугубо молодежная история, аналогичная «арабской весне».

Обычная схема объяснения политологами и социологами такого явления, как «арабская весна», серия протестных выступлений, основанных на высокой активности крупных молодежных групп стран арабского мира, заключается в следующем: в странах со сравнительно высокой рождаемостью и ригидной политической культурой молодежь подталкивается к противовластной активности высокой безработицей, дефицитом социальных перспектив в сочетании с неплохой образованностью и ростом продолжительности жизни в более старших возрастных стратах при низком экономическом росте. Последнее важно, поскольку, согласно этому объяснению, только расширение экономики может обеспечить молодежи достаточные в сравнении с отцами благосостояние и социальный статус.

Глядя на все это уж совершенно варварски, можно сказать, что молодым арабам нужны новые квартиры — их отцы никак не желают уходить на покой, помирать вовремя, как завещано дедами, или строить больше квартир.

Именно это, констатировали высокоумные социологи, политики и в особенности умеренные адепты геополитики (неумеренные в это время кусали себя за живот в борьбе с атлантизмом и чертями, их ход мысли я комментировать не берусь, тут потребны специалисты), надежно защищает от бунтов Китай — там рост ВВП выше 7% плотно занимает молодое поколение и делает безнадежным дело поджигателей социальной нестабильности.

Все бы хорошо, если бы Гонконг при этом не характеризовался самой депрессивной среди всех мировых мегаполисов-миллионников демографией. Но сила предсказанного заранее велика — поэтому из всего гонконгского протеста медиа в первую очередь видят 17-летнего Джошуа Вонга, одного из основателей популярной молодежной политической группы Scholarism. Без сомнения, Джошуа — персона весьма интересная: в 14 лет он уже стал известным политактивистом-экологом, участвуя в кампании против планов строительства высокоскоростной железнодорожной магистрали из континентального Китая в Гонконг. Scholarism был основан им на пару с приятелем Иваном Ламом в 2011 году в качестве способа борьбы с «курсом морального и национально-патриотического воспитания» в школах Гонконга, который правительство Дональда Цанга в 2010–2011 годах (и явно не без участия Пекина) вводило в программу школьного обучения. В конце июля 2012 года этот курс собрал против себя демонстрацию в 90 тысяч человек — согласитесь, немало для политальянса, который был организован двумя 16-летними юношами. Тогда Джошуа Вонг использовал коллективную голодовку, а в сентябре 2012 года с его подачи произошла и первая попытка «оккупая» госквартала, в которой, по полицейским данным, приняло участие 36 тысяч человек.

И я вам даже скажу, почему Вонг так волнует и Пекин, и Гонконг. Нет, не в силу его встречи с представителями консульства США в Гонконге — могу ответственно заявить, что американские дипломаты в силу данных им инструкций никогда не упускают возможности встретиться с организаторами протестов где угодно и не делают из этого тайны. Фокус не в этом. Джошуа Вонг не может полагаться на ораторский дар — у него, студента Открытого университета Гонконга, довольно-таки тяжелая диагностированная врачами дислексия. Ему существенно легче и привычнее действовать, чем говорить.

Патриотический курс демонстрации Вонга не остановили.

Разве что происходящее потребовало от министерства образования Гонконга быть впредь немного аккуратнее со своими социал-демократическими инициативами по улучшению нравов. А повестка чуть ушла вперед — как раз к этому времени политическая машина Гонконга довела дело Alliance с маршами протеста 1 июля до логического совершенства, а демократический процесс по введению универсального избирательного права — до момента истины и точки невозврата. Между 1-ми июля многочисленные политические коалиции развлекались промежуточными кампаниями. Например, 1 января 2013 года, накануне выхода статьи Бенни Тая, около 130 тысяч политактивистов маршем протеста поздравили главу правительства Гонконга с расширением собственного дома за сумму $8 млн без разрешения органов власти и без явного стремления заплатить соответствующие налоги — вилла была, по словам протестующих, записана на имя жены. Главу города на ответном митинге защищали пропекински настроенные трудящиеся Гонконга (по их оценкам, их, спешивших заявить миру о несоответствии западных либеральных ценностей потребностям растущей китайской культуры, было 60 тысяч, по оценкам полиции — 8 тысяч. Впрочем, полиция в Гонконге, как и во всем мире, не склонна преувеличивать число участников маршей). 1 июля 2013 года, когда десятки тысяч (полиция считает, что не менее 66 тысяч, организаторы — 430 тысяч, что на 30 тысяч больше, чем 1 июля 2012 года) протестующих вышли с традиционным демократическим маршем на Central, они уже требовали отставки Ляна Чженьина. Впрочем, это было скорее ритуальное требование — именно тогда большинство в LegCo формировало свою повестку дня на выборы 2016, 2017 и 2020 годов.

Кто был на демонстрации 1 июля 2014 года? Это все тот же Alliance и те же школьники и студенты из Scholarism, но они там были в меньшинстве (к слову, только в советской ригидной политической культуре школа находится вне политики — везде и повсюду, в том числе и в царской России, легальное и нелегальное участие старших школьников в политике было и остается лучшим воспитанием гражданина, а тем более в Китае — стране, некогда подарившей миру «хунвейбинов», «красных охранников» из школ). Но там был, например, едва ли не весь состав Федерации студентов Гонконга — это основное студенческое объединение города, 68 тысяч человек. Там были представители либеральной Гражданской партии, блока Демократической партии и партии Frontier — радикальной «Народной силы». Там, наконец, были политики группы Hong Kong 2020 во главе с 72-летней Ансон Марией Элизабет Чан — бывшим госсекретарем Гонконга, одним из двигателей пандемократического движения, в последние годы профессионально занимавшейся защитой свободы печати в Гонконге.

О заслугах госпожи Чан, в неизменно элегантных шляпах участвующей в митингах с 2003 года, можно судить по тому, что британская королева Елизавета II сочла необходимым наградить чиновницу после отставки орденом Св. Михаила и Св. Георгия — обычно им награждали британских губернаторов Гонконга после отставки. Там были и не слишком афиширующие себя создатели Демократической партии Китая — созданной в Пекине в 1998 году партии, в числе неофициальных основателей имеющей часть участников и организаторов событий на Тянаньмэнь девятилетней давности. Партию не зарегистрировали, но ее активисты довольно активно преследуются властями КНР за попытки поколебать позиции Коммунистической партии Китая — в том числе депортируются и заключаются в тюрьмы.

В общем, можно сказать, что Демократическая партия Китая считается в КНР самой серьезной опасностью для режима.

В Гонконге же ее активисты могут работать довольно свободно — по крайней мере, пока статья 23 конституции Гонконга, о которой написано выше, остается недействующей по существу.

Наконец, там, на марше 1 июля 2013 года, говорят, неплохо было и с банкирами, финансистами, аудиторами, то есть всеми теми, чья власть в Гонконге будет поколеблена или по крайней мере модифицирована после введение полноценного всеобщего избирательного права.

В Гонконге, как вы уже, наверное, поняли, вообще любят демонстрации.

К нынешнему же состоянию чуть более агрессивного OCPL движение пришло после того, как формирующаяся коалиция политпартий — Альянс за всеобщее равное избирательное право после отставки — раскололась при обсуждении схемы демократизации выборов. Пекинская пресса этот раскол считает едва ли не главной победой XXI века, хотя на практике речь идет о разном отношении разных участников коалиции к таким материям, как метод д’Ондта и квота Хэйра при распределении голосов на выборах в LegCo в 2016 и 2020 годах. Это не очень важно, но часть предложений считается компромиссом с Пекином, а часть — нет; в общем, пандемократический альянс партий к маршу 1 июля 2013 года пришел в немного растрепанном и потерявшем часть участников состоянии. На этом марше, стилизованном под провокационные «похороны демократии», демократы явились в черных одеждах с желтыми лентами, неся гигантский, во всю улицу, черный баннер-флаг. Тогда же стало очевидно, что статья Бенни Тая нуждается в практической реализации. Она и была реализована, вернее, реализуется именно сейчас.

И те, кто думает, что, разойдясь, участники OCPL проиграют, не понял ничего.

Происходящее в Гонконге сейчас — это лишь часть политического процесса. Немного выходящая за рамки обычного. Существенно лучше и неизбежно с большими искажениями освещающаяся в мировых СМИ. Чуть менее legal в Гонконге, где на идеях законности помешаны все — и очень неплохо знают, что это такое. Occupy Central — это просто рабочая идея гонконгской политики, одна из многих идей.

И я не понимаю, как все это вообще может проиграть.

Послесловие: учить ли китайский?

Проще всего вздохнуть, дочитав до этого места, и констатировать: ну, слава Богу, нас все это не касается, российская политика безгранично далека от всех этих гонконгско-китайских дел, это не наше дело, и извлечь из происходящего какие-либо полезные для России выводы невозможно.

Я с вами где-то согласен, а где-то не согласен.

Глядя на то, что происходит сейчас даже не только в Гонконге, но и во всем будущем едином Китае, не устаешь только поражаться — как сложно все это устроено за пределами России и какую на самом деле невероятно длинную дистанцию России предстоит пройти для того, чтобы институциональное строительство создало адекватную стране по сложности общественно-политическую структуру. Фактически мы с вами — заложники баснословной, немыслимой по мировым меркам простоты, схематичности, структурной бедности и примитивности российской общественной ткани. И понятно, что дело не только и не столько в несчастливой истории — вряд ли кто-то признает счастливой историю КНР последних 100 лет: такого набора войн, интервенций, жертв и потрясений не имела ни одна страна мира. Проблема в том, что при такой конструкции надеяться на какую-то менее примитивную, чем сейчас, политику невозможно — она в России по определению будет примитивна в той мере, в которой несложно структурировано генерирующее ее общество. Для этого же достаточно наращивать эту сложность, возделывать свой сад и создавать что угодно, от кружка ворошиловских стрелков до общества любителей либерально-демократической игры на саксофоне вприсядку: своеобычное стремление российского гражданина запретить, ограничить или хотя бы поставить под жесткий общественный и государственный контроль все что ни попадя и вообще все — это и есть общая, не зависящая от политической ориентации беда русских. Всякий в России стремится отрегулировать все и вся, и Владимир Путин, в западных СМИ десять лет назад удачно характеризовавшийся как control freak, — отражение загадочной русской души, которая не станет спокойна, пока не будет уверена: проклятый сосед поставлен под госконтроль.

Как бы чего не вышло — так ведь и не выйдет, ничего не выйдет, ни добра ни дурна.

На этом фоне наблюдать, как в Гонконге (да и во многом даже в Пекине с его отчетливым тоталитаризмом еще в 1970-х, много более тяжелым, чем в России!) никто не стремится оторвать голову либералам, фашистам, филателистам, британцам и даже сектантам — это и воодушевляющее зрелище, и испытание национальных чувств. Нам нужны враги. Нам нужны оппоненты. Нам нужно множество негодяев, которых мы хотим загрызть зубами и свобода которых защищена законом, — и нам необходима практическая возможность самим быть такими же негодяями, с которых как с гуся вода.

Китайцев в России считают немыслимыми коллективистами, на грани потери личной идентичности — да в сравнении с русскими все китайцы преисполнены самого вольтерьянского и даже мизесианского духа. Во всяком случае, живость и любопытство среднего китайца, его чувство достоинства, его корыстолюбие и его сконцентрированность на жизни — это то, чего нам в России еще нескоро будет достаточно.

Социального разнообразия, возможности быть каким угодно — вот чего нам не хватает для того, чтобы «революция зонтиков» не приводила нас в недоумение, — а вовсе не социальной базы протеста в виде цены нефти по $5 за баррель. Свержение или силовое исправление действующей власти не сделает вас сложнее и самоценнее, но собственные интересы — достаточное для этой попытки обоснование, которое нормально устроенное общество уважает и из которого состоит. И это собственно все, что надлежит знать о Гонконге 2014 года тем, кому совершенно неинтересно ничего, кроме нашей родины.

От этого вывода может пахнуть пессимизмом: упрощенностью общественные отношения в России (в отличие от ее «духовной матери» Византии) страдали всегда, и нет особых шансов на то, что национальные традиции тут могут мгновенно измениться. Однако строительство сложности важно в первую очередь тем, что оно самоценно. Даже если строительство общественных институтов не приведет к экономическому росту выше гонконгского — разве вам в России не нужны партии, отстаивающие ваши интересы, ваши клубы, ваши движения, ваши радиостанции, ваши школы, ваши университеты, ваши исследовательские центры, ваши религиозные общества, ваши стрелковые ассоциации, ваши тайные и явные общества с тысячью именно ваших целей и задач? Ведь, скорее всего, ничего и не получается в силу того, что всякий в России интересуется всеобщим счастьем больше, чем своим, — и в итоге не имеет ни того, ни другого.

Есть еще одно не менее важное, но чуть более сложное предположение. Если седьмой по уровню ВВП город мира позволяет себе OCPL — существующие теории о «волне цветных революций в странах третьего мира» нуждаются в доработке и критике, и то, что происходит сейчас в России и на Украине, может быть следствием какого-то другого явления, общего для многих демократий мира. Я даже рискну предположить коротко, что это может быть: практически все «революции» XXI века, не исключая и создание террористического «Исламского государства Ирака и Леванта», являются ответом сильно и на совершенно новом уровне информатизированного общества на растущую степень закостенения своей социальной структуры.

В этом случае «цветные революции» угрожают многим не слишком динамичным обществам с деградирующей элитой — вне зависимости от уровня их богатства и прежней демократичности.

Черты этого сложно не увидеть в России, но они есть и в странах ЕС и США, и течение процесса зависит от степени «жесткости» государства, от намерений «неоконсерваторов» любыми способами обеспечить передачу детям наследства. И также — если не в большей степени — от желаний и ценностей самих «детей», наследников, от качества образования, от широты мышления следующего поколения элиты. Даже в богатейшем обществе мира, решающем на порядок более сложные вопросы, чем обычное государство, ответом на «подкручивание» политсистемы в своих целях — а это, назовем вещи своими именами, разновидность коррупции — может быть силовой протест и даже социальная революция. Во всяком случае, общество во всем мире, похоже, не очень склонно терпеть появление «новой аристократии», оформление предпосылок к сословности и прочих вещей, о которых в России чрезвычайно многочисленные в этих широтах дураки и дуры в последние годы беспечно, бесстыдно и отчаянно говорят в терминах «православия», «традиции» и даже «народной мудрости».

Самокритичность в этой сфере, однако, тоже должна иметь пределы. Да, любая «аристократизация» общества в текущий политический момент есть его упрощение — сила социума заключается в динамическом характере его внутренних связей, в дающихся этим характером адаптивных возможностях, в конкурентоспособности. Но смысл сегодня воспринимать Россию как ледяную голую пустыню, по которой ходит лихой человек, от меня ускользает. КНР, повторюсь, — общество, пережившее на своем веку потрясения большие, чем Россия, и отдавшее молоху, видимо, больше жертв, больше внутренней структуры и больше ресурсов. Колониальное владение даже в условиях очень умной и интеллектуальной британской власти — также не лучшая конструкция для сложной симфонии власти и общества (хотя и не худшая). Но Россия, как показывают краткие опыты «оттепелей», — совершенно здоровое общество, способное восстанавливать сложнейшие внутренние структуры в несколько лет.

И эта сложность — лучшая защита от манипуляций, как внешних, так и внутренних.

То, что нам можно и крайне полезно видеть в Гонконге — общество там более сложное и совершенное, чем государство, объемлющее более значительную часть интересов людей и эффективнее регулирующее в сравнении с государством обычные конфликты. В какой-то степени Китай может себе позволить и Гонконг, и протесты в Гонконге. Россия должна быть не менее сложной, чтобы позволить себе большее, — для этого необходимо снимать ограничения на институциональное строительство, на частные свободы, не только на государственном уровне, но и на уровне культуры. Нужно научиться тому, что собираться больше трех — это не только нормально, но и необходимо для всеобщего блага, и не только в экстренных и героических случаях, но и каждый день.

Впрочем, Россия в этом смысле — действительно совершенно особая статья. Но происходящее в Гонконге, помимо прочего, еще и источник большой надежды. Все, что мы можем себе вообразить и спрогнозировать, пойдет не так. Конечно, можно зарегулировать все, до чего дотянутся руки. Но не так важно, что будет с нами: пока на свете есть дети — у нас есть будущее.

И здесь, и тем более в Китае, они лучше нас.